Число мигрантов в мире достигло 300 млн, и несмотря на рост антимиграционных настроений и приход к власти лидеров, обещающих остановить приток приезжих, ни США, ни Европа не смогли существенно сократить их количество. Миграция будет расти, потому что стареющим экономикам всё сильнее не хватает рабочих рук, и главный вызов для властей не столько остановить поток, сколько правильно интегрировать мигрантов, чтобы избежать социальных конфликтов и получить экономическую выгоду. Мировой опыт в этом вопросе различен, но многочисленные исследования показывают, что миграционная политика оказывалась успешнее в тех странах, где мигранты получали равный доступ на рынок труда и могли участвовать в общественных процессах. Чем выше занятость среди переселенцев и чем меньше бюрократических барьеров, тем ниже те негативные факторы, за которые миграцию критикуют: преступность и невключенность в местный социум.
Успешность интеграции мигрантов определяется не только масштабами миграции, но и тем, как страны управляют этим процессом. В последние десятилетия почти все развитые страны проходят через острый демографический кризис, связанный со старением населения. Это в сочетании с глобализацией привело к росту притока мигрантов в эти государства. По данным ООН, с 1990-го по 2024 год количество мигрантов в мире выросло вдвое, достигнув почти 300 млн человек, хотя в процентном отношении рост был гораздо более скромным — с 2,9% до 3,7% населения мира.
Этот рост спровоцировал всеобщую волну антимиграционных настроений. Однако даже политикам, приходящим к власти за счет соответствующей риторики, обычно не удается остановить приток мигрантов.
Так, Дональд Трамп лишь незначительно снизил количество прибывающих в США легальных мигрантов в свой первый срок, сократив в основном прием беженцев по программе переселения ООН.
За время, пока правительство Италии возглавляет Джорджа Мелони, также пришедшая к власти на волне антимиграционных настроений, количество приезжающих в страну переселенцев только выросло. Страна даже осталась лидером по числу проходящих через нее нелегалов.
Брекзит, произошедший на фоне недовольства британцев миграцией, привел к тому, что из страны стали уезжать европейцы, но вместо них приехало гораздо больше мигрантов из неевропейских стран.
Российские власти, разгоняя антимиграционную истерию, просто пытаются заменить приезжих из ближнего зарубежья выходцами из дальнего.
Это происходит потому, что у миграции есть объективный стимул: растущая потребность в рабочих руках. Пока эта потребность будет сохраняться, будет расти и миграция. По прогнозам Международной организации по миграции, к 2050 году количество мигрантов в мире превысит 400 млн человек. Соответственно, необходимо понимать, как наилучшим образом управлять миграцией и интегрировать приезжих.
К 2050 году количество мигрантов в мире превысит 400 млн человек
Как и в случае с мерами, призванными ограничить въезд, попытки интегрировать мигрантов зачастую дают результаты, не зависящие от усилий властей или даже противоречащие им.
Например, Швеция — самая гостеприимная по отношению к мигрантам страна в мире, у нее самый высокий Индекс политики интеграции мигрантов (MIPEX). Однако результаты интеграции там существенно хуже, чем в других странах. Мигранты в Швеции чаще совершают преступления, чем местные жители, меньше зарабатывают, платят меньше налогов, их дети хуже учатся, а усилия по их интеграции начинают окупаться только через десятилетия.
В то же время в Испании, где схожая доля мигрантов в населении (чуть больше 20%), MIPEX и траты на интеграционные программы ниже. Однако ниже и разрыв между мигрантами и местными по всем показателям. Кроме того, миграция снизила уровень безработицы и преступности в стране и повысила ВВП на душу населения.
А в крайне негостеприимной к приезжим России, чей MIPEX очень низок, мигранты совершают преступления в полтора раза реже местных при одинаковом уровне занятости.
Исследования показывают, что ключевую роль играют не расходы на интеграцию и не жесткость миграционной политики сами по себе, а три фактора: доступ мигрантов к рынку труда, состав миграционных потоков и способность институтов предотвращать дискриминацию приезжих.
Доступ к рынку труда
Занятость — основной фактор, который определяет склонность к совершению преступлений в любых группах населения. Безработные люди чаще идут на преступления ради выживания (англ. subsistence crimes), к которым обычно относятся кражи, сквоттинг или, например, занятие проституцией. Также они чаще вовлекаются в преступные сети, которые, по сути, представляют собой альтернативные формы занятости.
Даже среди трудоустроенных людей пики преступной активности приходятся на периоды, когда они не заняты, — праздники. Правда, в этом случае растет количество насильственных преступлений, что в основном объясняется влиянием алкоголя. При этом на преступность среди безработных праздники оказывают гораздо меньший эффект.
Около 60% мигрантов в мире переезжают ради работы. Поскольку преступность среди трудовых мигрантов обычно ниже, чем среди местного населения, их наплыв может даже снижать общий уровень преступности на душу населения.
Преступность среди трудовых мигрантов обычно ниже, чем среди местного населения
Этим во многом объясняется парадоксально низкий уровень преступности среди мигрантов в России — страна практически не принимает беженцев, абсолютное большинство приезжих здесь — трудовые мигранты. Для украинских беженцев с 2014 года (на фоне оккупации Россией Крыма и отдельных районов Донецкой и Луганской областей Украины) был введен льготный режим пребывания, позволявший им сразу работать, пользоваться госуслугами и неограниченно находиться в стране. Также было предусмотрено упрощенное получение гражданства, поэтому они почти не отразились в официальной статистике преступлений как мигранты.
Существует довольно много примеров того, что возможность легально трудиться значительно улучшает интеграцию мигрантов. Показательно сравнение двух иммигрантских волн в Британии. Например, в конце 1990-х — начале 2000-х в страну прибыли в основном просители убежища, не имевшие права сразу работать, и это привело к росту имущественных преступлений. А волна миграции, связанная с принятием десяти новых стран в Евросоюз и, соответственно, состоявшая из людей, сразу получивших право на работу, наоборот, немного снизила уровень преступности.
Похожая ситуация сложилась в Италии после вступления в ЕС Болгарии и Румынии. Благодаря тому, что граждане этих стран автоматически получили легальный статус, уровень «преступлений ради выживания» среди них снизился вдвое. Причем в основном этот эффект наблюдался в промышленно развитых северных регионах страны, тогда как на юге, где мигранты часто были и так неформально заняты в сельском хозяйстве, легализация практически не оказала влияния на уровень преступности.
Этот эффект также хорошо виден на контрасте между англоязычными странами (Великобританией, Канадой, США, Австралией, Ирландией и Новой Зеландией) и континентальной Европой. Это связано с тем, что англоязычные страны географически удалены от основных зон конфликтов. Беженцам попасть туда непросто: в основном их переселяют по программе Управления верховного комиссара ООН по делам беженцев.
Соответственно, эти люди уже получили одобрение своих прошений об убежище и по приезде сразу получают право работать. В результате во всех этих странах доля мигрантов среди заключенных меньше, чем их доля в общей численности населения, а их дети демонстрируют лучшие результаты тестов, чем дети местных жителей.
В континентальную же Европу беженцы попадают напрямую через наземные границы либо по морю. Поэтому они не сразу получают право работать. Доклад Европейского совета по делам беженцев и изгнанников отмечает: несмотря на то, что многочисленные европейские директивы провозглашают труд фундаментальным правом человека и требуют открывать беженцам доступ к рынку труда как можно скорее (еще на этапе рассмотрения заявления), многие государства по факту создают различные барьеры.
В одних странах беженцы подолгу содержатся в лагерях, расположенных в регионах с высокой безработицей либо часто перемещаются между центрами содержания, что не позволяет им устроиться на постоянную работу. В других же — им либо задерживают выдачу документов, либо работодатели сами не понимают, имеют ли они право нанимать просителей убежища, чье заявление еще не одобрено.
Во многих странах ЕС мигранты могут работать только в ограниченном количестве секторов, в основном на низкоквалифицированных должностях. Кроме того, во многих местах для работы на высоких позициях требуется профильный диплом (и определенный уровень владения местным языком), но документы об образовании, полученные в других странах, не признаются. Поэтому, например, в Италии низкоквалифицированные мигранты трудоустроены чаще, чем итальянцы с аналогичным уровнем квалификации (65,0% против 53,2%), а высококвалифицированные — реже (69,0% против 85,7%).
В Венгрии разрешение на временное проживание выдается всего на три месяца, поэтому документы беженцев требуют постоянного подтверждения на рабочем месте, что повышает административные издержки для работодателей. В Греции только 3% беженцев смогли открыть банковские счета, чтобы получать на них зарплату. В Нидерландах из 26 520 человек, подавших заявление в 2021 году, возможность работать получили лишь 590 — остальные столкнулись с бюрократическими барьерами.
Ирландия входит в восемь стран ЕС, где мигранты из стран, не входящих в ЕС, имеют более высокий уровень занятости, чем местное население. Похожая ситуация сложилась в Польше и Чехии, куда едет много украинцев, для которых действует упрощенный режим получения разрешения на работу. В Португалии аналогичный режим существует для уроженцев бывших колоний. При этом почти по всему ЕС, за исключением Нидерландов, Франции, Греции, Латвии и Финляндии, уровень занятости мигрантов из других стран Евросоюза выше, чем у местных жителей.
В США мигранты традиционно показывали более низкий уровень преступности, лучшие показатели здоровья и успеваемости в школе, чем местные жители, и сближались с ними (или даже превосходили) по экономическим показателям к третьему поколению. Даже у беженцев уровень занятости был сравним с таковым у трудовых мигрантов.
Однако в 2010-х годах со стороны южной границы США начался наплыв просителей убежища из Латинской Америки, исходящий в основном из четырех стран: Гондураса, Сальвадора, Гватемалы и Венесуэлы. Этот наплыв во многом стал, с одной стороны, результатом вмешательства США в политику этих государств во время холодной войны, так как американские интервенции привели к долгосрочной дестабилизации. С другой стороны, эта нестабильность усугубилась потоком оружия, нелегально попадающего в Латинскую Америку из самих Штатов.
Поскольку беженцы прибывали в США напрямую, а не по программе переселения ООН, они были ограничены в праве на работу до одобрения своих заявлений о предоставлении убежища. Результаты их интеграции оказались, соответственно, хуже, поэтому властям пришлось тратить на них гораздо больше денег.
Таким образом, ограничение на работу для просителей убежища приводит к долгосрочным негативным экономическим эффектам. Пока оно не снято, беженцы вынуждены жить исключительно за счет государства, становясь зависимыми от пособий. На протяжении этого периода люди не интегрируются в общество, поскольку не участвуют в его экономической жизни, а их профессиональные навыки постепенно теряются. В результате вероятность их трудоустройства после получения разрешения на работу снижается на 15%.
Ограничение на работу для просителей убежища приводит к долгосрочным негативным экономическим эффектам
В Германии решение суда снизило длительность ожидания разрешения на работу для беженцев. Этот опыт показал: те, кому приходилось ждать разрешения на семь месяцев дольше, трудоустраивались с вероятностью на 20 процентных пунктов ниже, чем те, кто получил это право раньше. Этот разрыв преодолевался лишь десять лет спустя. По оценкам исследователей, ЕС недополучил 37,6 млрд евро ВВП из-за того, что беженцы, прибывшие во время миграционного кризиса, вызванного войной в Сирии, были ограничены в трудоустройстве.
Какие мигранты приезжают
В Швеции, однако, беженцы могут работать практически сразу после подачи заявления на убежище, хотя и только на низкоквалифицированных должностях. Тем не менее, результаты интеграции в этой стране одни из худших среди всех развитых государств.
Основное влияние здесь оказывает то, какие именно миграционные потоки идут в Швецию. На протяжении десятилетий страна принимала огромное количество беженцев, причем в основном из культурно далеких стран Ближнего Востока. Три основные страны происхождения мигрантов в Швеции — Сирия, Ирак и Афганистан. Сейчас Швеция — государство с самым большим количеством беженцев на душу населения в Европе.
Такая политика во многом была связана с тем, что у Швеции, несмотря на то, что ее империя строилась вокруг Балтийского моря, не было успешных заморских колоний. Страна развивалась скорее как континентальная империя, подобно России, Османской империи или Австро-Венгрии. Но зависевшие от нее территории (Финляндия, Норвегия, страны Балтии, части Германии) сегодня практически настолько же развиты, как и она сама. У их жителей нет стимулов переезжать в Швецию, да и они сами сталкиваются с теми же демографическими проблемами. Поэтому шведским властям пришлось искать другой способ привлекать молодых людей для исправления демографического дисбаланса и заполнения рабочих мест, требующих ручного труда.
Однако беженцы — это категория мигрантов, труднее всего поддающаяся интеграции. Они адаптируются значительно медленнее, чем трудовые мигранты и те, кто приезжает для воссоединения семьи. В исследованиях это называется «беженским разрывом» (англ. refugee gap) — разницей, которая проявляется в скорости интеграции беженцев и других категорий мигрантов.
В отличие от экономических мигрантов, которые обычно заранее выбирают страну, готовятся к переезду, учат язык и часто уже имеют связи, востребованные навыки или предложение о работе, беженцы покидают свои дома вынужденно. Они нередко теряют имущество, документы, профессиональные связи и возможность использовать накопленный человеческий капитал.
Беженцы — категория мигрантов, труднее всего поддающаяся интеграции
Если переезд трудовых мигрантов определяется их навыками и потребностями притягивающего их рынка, то беженцы едут туда, где могут найти убежище. Их интеграцию дополнительно осложняют пережитая травма, длительная неопределенность правового статуса, ограничения на доступ к рынку труда во время рассмотрения заявления, а также административное расселение в регионах с ограниченными экономическими возможностями и отсутствием диаспоры. Наконец, серьезный барьер создают культурные различия.
В Испании поток гуманитарной миграции сегодня сопоставим с таковым в Швеции на пике приема беженцев (хотя из-за того, что население страны в пять раз больше, в процентном соотношении он значительно ниже). При этом 47% мигрантов в Испании — это выходцы из Латинской Америки с общим языком и схожей культурой. У них с Испанией безвизовый режим, они сразу могут работать и уже через два года жизни в стране имеют право получить гражданство. Еще 27% — уроженцы других европейских стран. Всего 18% приезжают из Африки и 6% — из Азии (в частности с Филиппин, где у Испании тоже были колонии).
В силу исторических, культурных и лингвистических связей интеграция в испанское общество для большинства мигрантов проходит значительно проще, чем интеграция ближневосточных мигрантов в Швеции, несмотря на более низкие затраты государства.
Россия также обладает значительным культурным и лингвистическим влиянием в Центральной Азии и крупными диаспорами выходцев из этого региона, поэтому мигрантам из центральноазиатских стран проще встраиваться в российское общество.
Аналогичным образом США на протяжении столетий влияют на Латинскую Америку и обладают крупными латиноамериканскими диаспорами. Польша и Чехия тоже показывают высокие результаты интеграции мигрантов, потому что исторически туда приезжали в основном близкие в культурном и языковом отношении украинцы, которые могли сразу устроиться на работу. Поэтому, даже когда после начала войны туда хлынул поток украинских беженцев, они тоже сравнительно легко интегрировались.
Однако культурными различиями объясняется далеко не весь разрыв. Важно также и то, какого качества человеческий капитал привлекают страны. Так, США географически удалены от основных зон миграции, из-за чего сама возможность добраться туда требует больших стартовых ресурсов. Благодаря высоким зарплатам Штаты привлекают наиболее успешных и образованных людей. Поэтому диаспоры там выгодно отличаются от европейских.
Например, мигранты с Ближнего Востока в США вдвое чаще имеют диплом бакалавра, чем американцы в среднем, и зарабатывают немного больше. Тогда как в Европе, куда они приезжали в основном как низкоквалифицированные гастарбайтеры, нелегалы или беженцы, они представляют собой наиболее проблемные группы с низкими доходами и высоким уровнем преступности.
Аналогично мигранты из Пакистана в США имеют более высокий уровень доходов и образования, чем местные жители, тогда как в Британии они представляют собой группу с одним из самых низких уровней занятости в стране. Казалось бы, Британия примерно так же далеко от Пакистана, как и США, поэтому результаты должны быть схожими. В данном случае влияет колониальное прошлое: Британия сама массово завозила крестьян из бывшей колонии в 1950–1960-х годах для работы на фабриках, а те затем перевезли свои семьи.
Правда, значительная часть разрыва в занятости объясняется также тем, что многие пакистанские женщины из-за культурных традиций и дискриминации предпочитают не работать и заниматься домашним хозяйством. Этот фактор актуален для многих диаспор из мусульманских стран в Европе.
Влияние дискриминации
Наконец, важно и то, насколько институты страны готовы к приему мигрантов. Даже если страна привлекает сравнительно благополучные потоки и предоставляет быстрый доступ к рынку труда, этого недостаточно. Важно, позволяют ли институты мигрантам конкурировать с местными жителями на равных условиях.
США, Канада, Австралия и Новая Зеландия — страны, построенные мигрантами. У них есть исторически накопленный опыт и мощные диаспоры, которые помогают в процессе ассимиляции. Европейские же страны только в ХХ веке превратились из стран эмиграции в страны иммиграции. Они гораздо более этнически однородны, поэтому у них меньше опыта и практически нет старых структур для интеграции.
Метаанализ 97 экспериментов, направленных на исследование дискриминации при найме в девяти развитых странах (США, Канаде, Франции, Бельгии, Великобритании, Германии, Нидерландах, Норвегии и Швеции), показал, что наиболее высокий уровень дискриминации при первичном отборе резюме соискателей с «мигрантскими» именами наблюдается во Франции и Швеции, а самый низкий — в Германии, Норвегии и США. Причем в Швеции и Франции с наибольшим уровнем дискриминации сталкивались те группы, которые составляют значительную часть миграционного потока: темнокожие и люди с Ближнего Востока.
Во Франции и Швеции самый высокий уровень дискриминации при отборе резюме соискателей с «мигрантскими» именами
То есть слабые результаты интеграционной политики в Швеции объясняются также и неформальными практиками. Например, отсев кандидатов с иностранными именами на этапе рассмотрения резюме. Даже при высокой готовности государства финансировать социальные программы мигранты могут сталкиваться с серьезными барьерами уже на этапе поиска первой работы. А это лишь один из видов дискриминации. Авторы исследования отмечают: в Германии смогли выстроить систему, которая ограничивает предвзятость при приеме на работу, но при поиске жилья дискриминация остается высокой.
Стимулирование формальной интеграции также положительно влияет на остальные ее аспекты. Опыт Швейцарии, где в ряде муниципалитетов заявки на натурализацию решались через референдумы, показал: иммигранты, выигравшие голосование и получившие благодаря этому гражданство, зарабатывали в среднем на $5 тысяч в год больше в течение последующих 15 лет, чем такие же иммигранты, которым не хватило голосов. Причем эффект был особенно сильным для наиболее маргинализированных групп — выходцев из Турции и бывшей Югославии, а также для низкооплачиваемых работников.
Таким образом, институты, которые не только допускают мигрантов к рынку труда, но и признают их равноправными членами политического сообщества, создают долгосрочные экономические выгоды и повышают шансы на успешную интеграцию.
