Великая демографическая трансформация. Почему попытки развитых стран обойтись без мигрантов приводят к стагнации и депопуляции

В январе 2026 года испанское правительство одобрило программу легализации незадокументированных — то есть, по сути, нелегальных — мигрантов, проживающих в стране более пяти месяцев и не имеющих судимостей. Программа должна затронуть от 500 тысяч до 800 тысяч человек. Им будет предоставлен ВНЖ на год с возможностью продления — правда, при условии наличия легальной работы.

Эта мера обсуждалась в стране еще с 2021 года, когда возникла так называемая «народная законодательная инициатива». В Испании это процесс, при котором законопроекты разрабатываются не депутатами, а гражданами, широкой общественностью. Чтобы парламент принял такую инициативу к рассмотрению, необходимо собрать не менее 500 тысяч подписей. Это и случилось в апреле 2024 года, когда в поддержку программы легализации мигрантов высказалось более 700 тысяч человек. К кампании присоединились более 900 НКО, профсоюзы, бизнес и даже католическая церковь.

Затем, однако, законопроект застрял в парламенте, так как правящая Социалистическая партия побоялась потерять поддержку избирателей, проголосовав за него. Решение проблемы было найдено только в январе 2026 года. Проект легализации мигрантов был оформлен в виде королевского декрета, для которого ратификация парламента не требуется. Это случилось под давлением радикальной левой партии «Подемос» (Podemos). Она добилась одобрения легализации в обмен на сохранение коалиции с социалистами, которые, в свою очередь, решили этим проблему поиска голосов, необходимых для принятия бюджета на 2026 год. Таким образом, гуманное и экономически эффективное решение стало результатом работающего механизма «прямой демократии».

Действительно, на фоне охватившей весь мир мигрантофобии такая мера выглядит беспрецедентной. Большинство массовых кампаний по легализации так называемых нелегальных мигрантов в Испании и других странах проводились более десятилетия назад: в Испании и Греции — в 2005 году, в Португалии — в 2004 году, в Бельгии — в 2000 году, в Италии — в 2013 году, в США — в 2012 году. Интересно, что в России, несмотря на масштабную антимигрантскую кампанию, в 2024 году президент объявил амнистию для незадокументированных мигрантов, предписывающую им либо легализовать свой статус, либо покинуть страну.

В январе 2026 года, выступая на митинге в Сарагосе, Ирене Монтеро, представительница «Подемос» в Европарламенте, до 2023 года занимавшая пост министра равенства Испании, даже сказала, что «хотела бы, чтобы теория замещения была правдой» и чтобы «было возможно заменить фашистов и расистов на мигрантов и рабочих».

Теория великого замещения — крайне правая теория заговора, сводящаяся к тому, что элиты якобы хотят заменить белое население западных стран более работящими мигрантами, не обладающими гражданскими правами. Эта теория стала особенно популярна на подъеме волны мигрантофобии в последнее десятилетие. 

Среди известных людей, в том или ином виде высказывавшихся в ее поддержку, — самый богатый бизнесмен в мире Илон Маск, недавно убитый правый активист Чарли Кирк, телеведущий Такер Карлсон, итальянский премьер-министр Джорджия Мелони и премьер-министр Венгрии Виктор Орбан.

Заявление Монтеро немедленно спровоцировало реакцию сторонников этой теории. Мол, «Подемос» тем самым признала, что великое замещение и есть их настоящая цель и что левая партия таким образом хочет нарастить свой электорат. 

Подобные истории, кстати, еще в 1990-х рассказывала семья Ле Пен о французских социалистах. На самом деле, конечно, легализованные в рамках указа мигранты смогут получить гражданство не ранее чем через десять лет, и, как уже писал The Insider, вовсе необязательно, что, став гражданами, они поддержат левые партии и промиграционную политику.

При этом в некоторых регионах Испании коренные жители действительно превращаются в меньшинство. На протяжении всего ХХI века страна активно принимала мигрантов. Количество живущих в Испании иностранцев выросло с менее чем 1 млн (или около 2% населения) в 2000 году до почти 10 млн (или почти 20%) в 2026-м. 

Самая большая диаспора — марокканская. Выходцев из этой страны в Испании живет больше миллиона. Однако наибольший поток миграции (почти его половина) сегодня идет из стран Латинской Америки, которые, как и Марокко, когда-то были колониями Испании.

Также Испания популярна среди европейских пенсионеров и «удаленщиков» из более богатых стран — британцев, французов, немцев, голландцев, бельгийцев и других европейцев. Они составляют примерно миллион в миграционной статистике. 

Еще миллион — это трудовые мигранты из Румынии и Болгарии, присоединившихся к ЕС в 2007 году. Наконец, все более заметную группу составляют мигранты из Украины, России и Беларуси, бегущие в Испанию от войны и репрессий, — их уже больше полумиллиона. 

В такой ситуации говорить о замещении белой расы особенно странно, поскольку это значит игнорировать факты, согласно которым основной поток мигрантов идет либо из европейских стран, либо из стран Латинской Америки, заселенных в свое время европейцами и культурно близких Испании.

На критику принятого правительством решения легализовать незадокументированных мигрантов в колонке для New York Times ответил лично премьер-министр Испании Педро Санчес:

«Запад нуждается в людях. Сегодня лишь в немногих западных странах растет население. Если они не будут принимать мигрантов, их ждет стремительное сокращение населения, которое не позволит поддерживать экономику и государственные службы на плаву. ВВП будет стагнировать, системы здравоохранения и пенсионного обеспечения окажутся под угрозой. Ни искусственный интеллект, ни роботы — по крайней мере в кратко- и среднесрочной перспективе — не способны это компенсировать. Единственный способ избежать упадка — интегрировать мигрантов максимально упорядоченно и эффективно». 

Действительно, на протяжении последних нескольких столетий мир проходит через процесс, который американский демограф Фрэнк Ноутстейн в 1945 году описал как «демографический переход». 

Ученый выделил четыре стадии этого перехода. На первой стадии рождаемость и смертность были примерно одинаково высоки. Женщины все время рожали, но младенцы часто умирали, многие дети не доживали до взрослого возраста, люди постоянно умирали из-за болезней и недоедания, в результате чего население росло крайне медленно.

Начавшаяся в XVIII веке промышленная революция радикально изменила эту ситуацию — начался второй этап. Резко увеличилась производительность труда, особенно в сельском хозяйстве. Это привело к взрывному росту населения и переселению его в города. Благодаря этому промышленно развитые европейские страны начали захватывать и заселять весь окружающий мир, в то время как сами они сталкивались с нехваткой земли и жилья для возросшего населения.

На третьем этапе смертность продолжила падать, во многом благодаря достижениям медицины, которые снизили смертность от инфекций и заболеваний и увеличили продолжительность жизни. Но рождаемость также начала снижаться. Теперь, когда дети выживают чаще, у людей больше нет необходимости рожать так много, чтобы обеспечивать воспроизводство семьи. Да и содержать детей становится дороже. До начала перехода сельские жители могли с ранних лет вовлекать детей в сельскохозяйственные работы. В индустриальном обществе детей невозможно сразу включать в производство, которое все больше требует хотя бы базового образования. А в развитой постиндустриальной экономике образование занимает уже очень значительный период жизни и становится более дорогим.

В итоге на четвертом этапе рождаемость и смертность стабилизируются на одинаково низких уровнях простого воспроизводства — демографический взрыв, вызванный промышленной революцией, заканчивается. Причем касается это не только развитых западных стран. 

Поскольку достижения промышленности распространяются по всем человеческим обществам, все они сталкиваются с той же проблемой сокращения и старения населения. По прогнозам демографов, к концу XXI века население Земли должно перестать расти, остановившись в районе 10 млрд человек. На данный момент оно продолжает увеличиваться — в основном в Африке южнее Сахары и в Азии (за исключением Дальнего Востока). Но и в этих регионах рост уже замедляется.

Во многом именно эта тенденция вызвала панические дискуссии о том, что ЛГБТК+ приведет человечество к вымиранию, а значит, надо сплотиться вокруг защиты «традиционных ценностей». Их сторонники уверены о том, что ограничение свободы и вмешательство в личную жизнь людей вернет высокий уровень рождаемости. 

Однако этого невозможно добиться без радикального снижения уровня образования и производительности граждан и, соответственно, снижения качества и продолжительности жизни. Да и традиционное общество до демографического перехода характеризуется таким же медленным ростом населения, как и современное общество после него.

Реальное же средство для повышения уровня рождаемости — это не борьба с абортами и ЛГБТК+, а поддержка материнства, борьба с жилищным кризисом и неравенством, инвестиции в доступное образование. Некоторые исследования показывают, что на определенном уровне развития уровень рождаемости перестает падать и начинает снова расти. Данные по российским домохозяйствам показывают, что вероятность рождения детей растет, когда повышаются доходы, удовлетворенность жизнью и уверенность в завтрашнем дне.

Пока что население повсеместно стареет, и поколение пенсионеров становится бременем для молодежи, которой сейчас все меньше. К тому же увеличение продолжительности жизни и доли старого населения повышает потребность в неквалифицированном труде в сфере ухода, в первую очередь медицинского. Все развитые общества сталкиваются ровно с той дилеммой, о которой говорит Санчес: либо пускать мигрантов, чтобы выровнять этот дисбаланс, но столкнуться с культурными конфликтами, проблемами с их интеграцией, повышенными социальными затратами на медицину и образование, ростом стоимости жилья и так далее, либо закрыться и столкнуться со стагнацией и отставанием.

Испания и Япония служат прекрасной иллюстрацией противоположных выборов в этой дилемме. Экономика Испании переживает бум. За последние три года эта страна стала самой быстрорастущей экономикой Европы. Уровень бедности и неравенства снизился до самого низкого показателя с 2008 года, а безработица впервые за два десятилетия опустилась ниже 10%. При этом каждое третье рабочее место в ЕС создается именно здесь (о том, почему миграция, как правило, способствует созданию рабочих мест, а не их сокращению, The Insider писал здесь).

За последние два десятилетия независимо от смены правящих партий Испания приняла миллионы мигрантов. Япония же сохранила крайне замкнутый и моноэтнический характер. За этот период население Японии сократилось на 5,5 млн — до 123 млн человек, что стало причиной экономической стагнации. 

В результате Япония опустилась в мировом рейтинге по ВВП со 2-го места, которое она занимала с 1988-го по 2010 год, на 4-е. Ее позиция по ВВП на душу населения также резко снизилась: с 5-го места в середине 1990-х годов (когда численность населения трудоспособного возраста достигла пика) до 40-го места.

Страна также страдает от хронической нехватки рабочей силы, сравнимой с ситуацией в России: безработица в Японии на протяжении 2020-х годов находится в районе 2,6% (в России на данный момент 2,2%).

По прогнозам МВФ, в ближайшие сорок лет население Японии сократится на четверть, а сам процесс сокращения населения будет «съедать» 0,8% роста ежегодно.

Схожая ситуация ожидает и Южную Корею. Бывшая колония Японии позднее вступила в фазу индустриализации и еще не прошла пик численности трудоспособного населения. Пока ее экономика все еще растет быстрыми темпами, однако с 2020 года темпы роста начали замедляться. 

Демографы и экономисты бьют тревогу: рождаемость в стране уже давно находится на одном из самых низких уровней в мире, и к концу десятилетия она столкнется ровно с теми же проблемами, что и Япония. Корейский институт развития прогнозирует, что в 2040-х годах страна войдет в долгий период рецессии.

Япония и Корея, весьма вероятно, сталкиваются с демографическим кризисом острее, чем западные общества, по двум причинам. С одной стороны, в них до последнего времени практически не существовало мер социальной поддержки со стороны государства. Эти страны позже включились в промышленную гонку. Они дольше придерживались традиционалистских установок, в которых поддержку индивиду обеспечивает семья, а женщины занимаются домашним хозяйством, не выходя на рынок труда. В то же время социальные расходы считались излишеством, отвлекающим ресурсы от роста. В результате обе страны столкнулись с ростом неравенства и нехваткой жилья, ограничивающими желание граждан заводить детей. С другой стороны, они долгое время оставались закрытыми моноэтническими обществами и практически не пускали мигрантов.

Демографический кризис в Японии заставил правительства и в Токио, и в Сеуле пересмотреть существующие подходы к демографической политике. Обе страны стали стимулировать женщин и стариков выходить на рынок труда, развернули дорогостоящие семейные программы, направленные на рост рождаемости, и решили, пусть и крайне ограниченно, но все же привлекать мигрантов. Если двадцать лет назад в каждой из стран насчитывалось менее миллиона мигрантов, то сейчас в Южной Корее проживает почти 3 млн иностранцев, а в Японии — почти 4 млн.

В первую очередь обе страны пытались привлекать потомков своих бывших сограждан, переселившихся в другие государства. Так, в Японию сначала мигрировали жители находившихся от нее в прошлом в колониальной зависимости Кореи, Тайваня и частей Китая, потом потомки японских колонистов из Бразилии и Перу, а затем жители оккупированных Японией во время Второй мировой Вьетнама, Филиппин, Китая и Индонезии.

Корея никогда не имела собственных колоний и поэтому привлекала прежде всего потомков корейских переселенцев из Китая и бывшего СССР. Но позже переключилась на просто сравнительно культурно близких работников: бурят, филиппинцев, вьетнамцев и так далее. 

Поскольку урбанизация подтолкнула многих женщин к переезду в города, мужчины, проживающие в сельских районах Кореи, столкнулись с нехваткой невест, в связи с чем муниципалитеты стали поддерживать программы по импорту невест из-за рубежа. В результате на протяжении последних пятнадцати лет браки с иностранными гражданками стабильно составляют примерно 10% всех браков, заключаемых в Южной Корее.

Подобные изменения, естественно, не проходят незаметно. Приток мигрантов создает нагрузку на инфраструктуру и рынок жилья, а также приводит к межкультурным конфликтам, которые тем острее, чем больше разница между традициями и обычаями мигрантов и местного населения. 

Так, в Токио проходили протесты против завоза египтян, в префектуре Сайтама — против курдов. В городе Санджо, выбранном Японским агентством по международной кооперации для совместных проектов с Ганой, демонстрации местных жителей против наплыва мигрантов привели к отмене визита официальных представителей этой африканской страны.

Влияние японского изоляционизма заметно и в политике. На выборах 2025 года партия Сансейто, возникшая в 2020 году, получила 12,6% голосов. Она стала первой ультраправой партией в истории японской демократии, получившей более 10%. Годом позже, во время досрочных парламентских выборов, с рекордным результатом победила Либерально-демократическая партия (ЛДП), получив конституционное большинство в парламенте. 

Показательно, что партия слабела и даже потеряла большинство, но вернула своих избирателей после того, как ее возглавила консервативная националистка Санаэ Такаити, выступающая за «традиционные ценности», отказ от пацифистской политики, а также за ужесточение политики миграционной.

Схожая ситуация и в Корее. В 2018 году массовый въезд жителей Йемена на остров Ченжудо привел не только к отмене безвизового сообщения с его столицей Саной, но и к ужесточению правил выдачи статуса беженца, введению наказания за просроченную визу и проверкам биографий при подаче иностранцами документов. В 2025 году власти судостроительных городов Коджа и Ульсан выступили против увеличения квот на иностранных рабочих, ссылаясь на загрузку инфраструктуры, несмотря на нехватку рабочей силы.

Собственно расходы на инфраструктуру, в первую очередь социальную, находятся в центре сегодняшних дебатов о миграции. Так, скандинавские страны, где государства выплачивают множество социальных пособий, столкнулись с проблемами с интеграцией мигрантов. Во многом из-за того, что социальные обязательства, которые брало на себя государство, оказались выше, чем выгоды от приобретения новых трудоспособных граждан. 

Дело в том, что социальная система многих стран часто не готова к приему трудовых мигрантов, хотя именно работа способствует интеграции и предотвращает рост преступности. Например, система выдачи пособий в скандинавских странах устроена так, что многим мигрантам выгоднее жить на высокое пособие, чем устраиваться на работу с минимальной зарплатой. Именно этот аспект системы выплаты соцпособий, а также стоимость их бюрократического администрирования чаще всего критикуют сторонники замены всех пособий набезусловный базовый доход. Другое важное препятствие для интеграции — просители убежища в принципе не имеют права работать до одобрения статуса беженца.

Однако сокращение пособий для беженцев в Дании имело негативные эффекты. Сначала оно действительно подтолкнуло их найти работу и вдвое увеличило их доходы и занятость, как того и хотели авторы реформы. Но в долгосрочной перспективе эффект сокращения пособий сошел на нет: через пять лет занятость опять упала, выросла бедность, а за ней и преступность. Также снизилась успеваемость детей беженцев, и впоследствии во взрослой жизни они имели более низкие доходы и чаще совершали преступления.

Швеция долгое время брала на себя роль «гуманитарной сверхдержавы» — страна приняла большое количество беженцев. Однако этот вид мигрантов — гораздо более трудные для интеграции приезжие, чем люди, которые целенаправленно едут за работой. Их средний возраст выше, что снижает их ценность для рынка труда и бюджета. Культура беженцев нередко существенно отличается от культуры принимающей страны. Более того, они зачастую травмированы подтолкнувшей их к беженству ситуацией, что ухудшает способность к интеграции и увеличивает вероятность совершения преступлений. В итоге они более зависимы от пособий.

В результате Швеция не смогла переварить то огромное количество мигрантов, которое она приняла. Сегодня каждый пятый житель страны — приезжий. Мигранты гораздо чаще местных не могут найти работу, они составляют почти половину всех безработных в стране. 

Преступность в Швеции выросла. Причем она стала одной из немногих стран, где дети мигрантов совершают больше преступлений, чем их родители. В результате после наплыва беженцев в 2015-м и в 2022 году Швеция приняла более строгую миграционную политику, по большей части скопировав датский опыт. 

По оценкам Национального института экономических исследований Швеции, между 1983 и 1988 годами общий вклад мигрантов в экономику был положительным, затем вплоть до 2022 года он был отрицательным. Когда же мигранты волны 2015 года уже стали частью шведского общества, а сам процесс интеграции был улучшен, он снова стал положительным.

В США в связи с попытками администрации Дональда Трампа ограничить миграцию сейчас тоже все занимаются подсчетом выгод и потерь от миграции. Так, по данным консервативно-либертарианского исследовательского Института Катона, с 1994-го по 2023 год мигранты принесли экономике США $14,5 трлн сверх того, что на них было потрачено. Это помогло сократить дефицит федерального бюджета примерно на треть. 

Однако традиционно-консервативный Манхеттенский институт прогнозирует, что в ближайшие тридцать лет нелегальные и низкоквалифицированные мигранты и особенно родители мигрантов будут оказывать скорее негативный эффект на американскую экономику. Прибыль ожидается только от квалифицированных мигрантов.

В то же время, по оценкам Федерального резервного банка Далласа, приток нелегальных мигрантов в 2021–2024 годах привел к росту ВВП, занятости, потребления и инвестиций, не оказав никакого влияния на инфляцию и зарплаты, тогда как снижение этого потока в 2025 году замедлило рост ВВП на 0,75–1 процентный пункт.

Альтернативой миграции может быть грамотная демографическая политика. Однако в эпоху, когда заводить детей оказывается очень дорого, единственный способ поднять рождаемость — это создать условия, в которых родители чувствовали бы уверенность в завтрашнем дне и в том, что они могут позволить себе детей. Последние же десятилетия, напротив, ознаменовались резким ростом концентрации богатства и неравенства. Без решения этих проблем миграция не решит демографические проблемы современных стран, а только отсрочит кризис.