Расследования
Репортажи
Аналитика
RADIOInsider

USD

82,23 ₽ падает

EUR

90,36 ₽ падает

BRENT

$91,72 растёт

Поддержите нас

805

 

 

 

 

 

Иллюстрация к материалу
Экономика

Тратить людей, а не деньги: чем Россия затыкает дыры военной экономики и где еще можно затянуть пояса, по опыту СССР и США

Война обходится россиянам всё дороже: правительство готовит новые налоги и сборы. Но, по меркам Второй мировой, это еще щадящий режим. Сталинский СССР вводил карточки, урезал потребление почти втрое и выдавал двенадцатую часть зарплаты облигациями. Государство поднимало цену водки в 7,5 раза, а для элиты открывало коммерческие магазины, чтобы вернуть деньги в казну. В США в те годы подоходный налог доходил до 94%, на цены ввели потолки, кредит фактически запретили, 95% «сверхприбыли» изымали. Получилось общество, где нельзя ни разбогатеть, ни разориться. В России кредит под 40% никого не удивляет, сверхприбыли не скрывают, а военные расходы в доле ВВП в 3–4 раза ниже, чем у участников мировых войн. Кремль бережет не бюджет, а иллюзию нормальной жизни, на которой держится лояльность. Не бережет он только людей: по числу погибших эта война, по-видимому, уже превзошла потери США во Второй мировой.

Материальный ущерб от войны для населения России пока существенно меньше того, что ожидало большинство оппозиционных комментаторов в 2022 году, но значительно больше официально декларируемого. Хотя власти стараются возложить основное бремя расходов на бизнес, в силу законов экономики значительная часть этой нагрузки переносится на простых граждан. Повсеместный рост издержек часто оборачивается повышением цен. А если ценник для потребителей не меняется, то снижается рентабельность предприятий, что в конечном счете тоже бьет по обычным людям.

Прибыли российских компаний сокращаются после пиковых значений в 2023 году уже третий год подряд. С 2025 года началось падение инвестиций, и это делает восстановление прибылей в обозримые сроки сомнительным. Но именно ради прибылей ведется вся предпринимательская деятельность, которая создает рабочие места в частном секторе и финансирует своими налогами бюджет. 

Фонд оплаты труда продолжает расти, это не может длиться долго. Кроме того, чем меньше деловая активность, тем у́же ассортимент и ниже доступность потребительских благ. Бьет по потребителям и повышение налогов, особенно НДС и акцизов, а также обязательных сборов вроде утилизационного и технологического. И еще многие россияне проигрывают из-за снижения государственных расходов на здравоохранение, образование, социальную политику.

Российский рубль, по крайней мере, сохраняет основные свойства денег. Его покупательная ценность относительно стабильна: инфляция в 2022–2026 годах в среднем ниже, чем в период бурного восстановительного роста 2000–2008 годов. Конечно, множество привычных и важных сервисов, особенно иностранных интернет-магазинов и платежных систем, перестали быть доступными напрямую. Посредники нужны и для подключения ко многим услугам ИИ (например, AI Studio от Google), и для запуска новых компьютерных игр вроде Civilization VII.

Но весь этот дискомфорт совершенно не соответствует накалу риторики российских властей, представляющих свое вторжение в Украину как битву за сохранение России вместе с ее народом и культурой. Ставки в этом конфликте действительно очень высоки: речь идет о том, вернется ли мир в 1940-е годы. Именно тогда последний раз в европейской истории до Путина страны присоединяли к себе территории соседей путем военных действий или угроз. 

Потребительский дискомфорт в жизни россиян совершенно не соответствует накалу риторики властей

И если сегодня этот базовый запрет международной политики на грани крушения, то уместно спросить: могут ли и наши кошельки вернуться в реалии 1940-х? Сравнение судьбы денег в путинской России с СССР или Германией того времени, как мы убедимся ниже, было бы перебором. Но любопытно представить, где мы находимся относительно других военно-экономических моделей тех лет — например, американской и британской, которые тоже были очень жесткими.

Путинская Россия на пятый год войны теряет возможность сдерживать дефицит федерального бюджета, и он приближается к 3–4% ВВП (в 2021 году был профицит в 0,4% ВВП). В деньгах путинская война против Украины получается очень экономной, по крайней мере, если сравнивать с США во Второй мировой. А вот в человеческих жизнях она не экономна: учитывая, что на конец октября 2026 года поименно известны 285 тысяч погибших российских солдат, или 450 тысяч убитых на войне, считая по утекшим данным Росстата. Так что общее число жертв, видимо, уже превзошло потери США в 1941–1945 годах (407 тысяч). Если же искать прецеденты в отечественной истории, то российская армия потеряла примерно столько же людей во всех войнах с Наполеоном — от Аустерлица до взятия Парижа. По кровопролитности текущий конфликт уступает только Второй мировой, Первой мировой и Гражданской войнам.

Накануне войны: свободная торговля по-сталински

Экономика СССР 1940-х была административно-командной и основывалась на распределении натуральных ресурсов директивами из центра. Однако деньги в ней тоже обращались, и даже рынки со свободными ценами никогда полностью не исчезали. 

Типичный горожанин получал зарплату в советских рублях и расходовал ее в магазинах, делая покупки по ценам, установленным государством. Для каждого вида продукции определялся «рыночный фонд» — то есть объем, подлежащий продаже гражданам через советскую торговлю. Например, для хлопчатобумажных тканей удельный вес рыночных фондов составлял в 1940 году 44%, а в 1942 — только 8%.

В начале 1941 года, накануне войны с Германией, в городах СССР было сразу три системы, где деньги обменивались на товары: обычные магазины, «колхозные рынки» и «коммерческие магазины». В обычных магазинах, принадлежавших государству, товары отпускались по ценам, назначаемым правительством. Цены из политических соображений устанавливались на искусственно заниженном уровне, как правило, в 2–4 раза ниже рыночных. Этот вид торговли составлял бóльшую часть оборота, но сопровождался дефицитом, очередями, скудным ассортиментом и плохим качеством товаров, особенно вдали от столичных городов и приоритетных промышленных центров.

В магазинах СССР цены из политических соображений устанавливались в 2–4 раза ниже рыночных, что вызывало дефицит и очереди

Так называемые колхозные рынки были разрешены в 1932 году при ликвидации НЭПа, когда частная торговля была уничтожена, а чисто государственное снабжение, как выяснилось, не справлялось и грозило миллионам людей преждевременной голодной смертью. Горожане расходовали на рынках примерно шестую часть своих обычных трат. А торговали там представители колхозов, держатели приусадебных участков, огородники и те же горожане, продающие личное имущество. 

Цены на рынках не регулировались и декларировать полученный доход не требовалось: налогообложение сводилось к сбору за вход или за торговое место. Однако строго карались попытки «спекуляции» (покупки чего-либо с последующей выгодной перепродажей), сбыт созданного с помощью наемных работников, кредитование под проценты и коммерческая аренда. Советский человек мог законно продавать только личные вещи и то, что сделал своими руками в свободное время.

Колхозный рынок, 1936 год

Колхозный рынок, 1936 год

Федот Сычков

Коммерческие магазины были самым маленьким по обороту сектором торговли, но к ним власти привлекали максимум внимания. Эти магазины, как и обычные, принадлежали государству, но играли совсем другую роль: их витрины должны были демонстрировать советское изобилие, не уступающее буржуазному. Чтобы не допускать опустошения прилавков, цены там держали на высоком уровне, примерно соответствующем рыночному. Большинство посетителей могли сходить туда лишь как на экскурсию в музей. К тому же и были такие магазины лишь в Москве, Ленинграде и столицах союзных республик.

Торгсин в Москве (Торгсин — Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами)

Торгсин в Москве (Торгсин — Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами)

Фото — Борис Игнатович

Эти три мира сосуществовали с января 1935 по июнь 1941 года — в период так называемой свободной или открытой торговли. В это время распределения по карточкам в городах не было, а на рынках и в коммерческих магазинах не было даже дефицита. 

Но кризис нарастал и тогда: скудно снабжаемые жители маленьких городов толпами приезжали в Москву, чтобы купить промышленные товары, особенно одежду. Всё чаще создавая очереди, они портили витрину процветания, а власть отвечала на это ужесточением паспортного режима и жестокими милицейскими облавами на вокзалах и в поездах, где каждый схваченный рисковал уехать в ГУЛАГ как разоблаченный спекулянт или саботажник.

Рубль в отступлении и контрнаступлении

Как только началось гитлеровское вторжение, это хрупкое равновесие рухнуло. СССР перестал имитировать рыночную экономику. Уже 23 июня правительство запретило вкладчикам сберкасс снимать со счетов больше 200 рублей в месяц «в целях сокращения выплаты наличных денег населению». 

Для борьбы с инфляцией компенсации за неиспользованный отпуск не выплачивались — значительная экономия, ведь отпуска трудящимся во время войны не давали. Эти деньги перечислялись в сберкассы на специальные вклады, деньги с которых можно было снять только после войны. В банк, а точнее в государственные трудовые сберегательные кассы (это фактически была одна сеть на всю страну, а банковских карт и банкоматов не было) агитировали отдавать свое денежное довольствие и военных — мол, деньги на фронте не нужны, заберете, когда закончится война. 30% военнослужащих так их и не забрали — эти деньги ушли в доход бюджета.

Коммерческие магазины были ликвидированы и превращены в пункты отоваривания карточек — как и обычные магазины. Продукты по карточкам не выдавались бесплатно, а продавались по фиксированным довоенным ценам, которые еще сильнее оторвались от рыночной реальности. Рынки же сохранились, и цены на них отразили стремительную инфляцию советского рубля.

По официальным данным, количество денег в обращении составляло непосредственно перед началом войны 19 млрд рублей, на 1 января 1942 года — уже 35 млрд, а к 1 мая 1945 года удвоилось до 70 млрд рублей.

Иллюстрация к материалу

В сущности, катастрофическими темпы эмиссии советских рублей были только в 1941 году и в начале 1942-го — примерно до апреля–мая. За весь 1943 год количество рублей в обращении выросло только на 25,3%, а потом этот темп постепенно замедлялся. Можно сравнить с динамикой российской денежной массы (М2) во время текущей войны с Украиной: в 2022 году — рост на 24,4%, в 2023-м — на 19,6%, в 2024-м — на 19,2%, в 2025-м — на 10,6%, в 2026-м количество рублей растет темпом 12,8% годовых. В 2022 году российская денежная масса выросла почти как в 1943-м — сейчас растет чуть быстрее, чем в 1944-м. За все годы войны с Гитлером она увеличилась примерно в 3,6 раза, а с начала 2022 года до текущего момента — в 2,1 раза.

Однако в СССР времен Второй мировой войны денег было гораздо меньше, чем сегодня. Почти сразу после нападения Германии (в Москве и Ленинграде с 18 июля, во всех крупных городах — с 1 ноября 1941 года) была введена карточная система, и подавляющую долю предметов потребления советские граждане получали именно через нее. Нормы снабжения по карточкам сильно различались для разных районов страны и групп населения. 

Многих людей эта система обрекала на постоянный голод; для многих означала тяжелую зависимость от родственников или знакомых, имеющих достаточный паек; потерять продуктовую карточку, как правило, означало смерть. И далеко не всегда законно полученные карточки успешно отоваривались. Так, рабочему тяжелой промышленности в Москве полагалось 2,5 кг мяса и 900 г масла в месяц, но в августе и сентябре 1942 года москвичи ни мяса, ни масла не получали. Крестьяне же кормились тем, что вырастили сами и что смогли уберечь от реквизиций. 

При отоваривании карточек советские граждане времен войны тратили только около трети своих денег, остальные две трети приходились на рынки. Но поскольку цены в магазинах-распределителях были в десятки раз ниже рыночных, в натуральном выражении бóльшую часть товаров люди получали именно по карточкам.

А в рыночном секторе, где цены реагировали на спрос и предложение, их рост был существенным — и при этом крайне неравномерным по регионам и населенным пунктам. В среднем до апреля 1942 года инфляция составляла не менее 25% в месяц. Резче всего она проявилась в январе 1942 года, когда индекс цен 47 товаров Центрального статистического управления вырос почти на 45%.

В начале войны советский рубль терял позиции даже как средство обмена на колхозных рынках, уступая бартеру. Наиболее типичен был обмен хлеба на молоко и картофеля — на соль или водку. В аналитической записке «О состоянии денежного обращения за 1943 год» специалист Госбанка СССР С. Барнгольц отмечал, что в 1942 году прямой обмен товаров на товары составлял 21,5% оборота колхозных рынков, в 1943 году — 15%, а во втором полугодии 1943 года — уже только 7,7%. Таким образом, за 1943 год произошла довольно заметная нормализация денежного обращения: эмиссия замедлилась, бартер на рынках стал гораздо реже, а рост цен не превышал 10% в месяц.

В 1941–1942 годах индекс цен рос значительно быстрее денежной массы, потому что инфляцию подстегивала не только эмиссия: производство предметов потребления резко сократилось, и при этом на них развился ажиотажный спрос. В январе 1943 года цены на рынках были примерно в 17 раз выше довоенного уровня. Однако затем они стали снижаться, отражая восстановление гражданского производства. 

Впервые общее понижение цен было отмечено в июле 1942 года, потом оно повторилось в сентябре. Это было связано с сезонными эффектами, но в 1943 году эпизоды снижения рыночных цен случались и вне «плодовых» месяцев. А с 1944 дефляция превратилась из исключения в правило. На сентябрь 1944 года цены были в 9 раз выше довоенных, а в 1945 году — в 5,5 раза, уже почти соответствуя росту денежной массы (в 3,5 раза за годы войны).

Иллюстрация к материалу

Это усреднение не учитывает, что в малых населенных пунктах цены росли слабее, а в крупных — сильнее. Сгладить эти ценовые различия было невозможно из-за расстройства транспортного сообщения и законов против спекуляции. Неравномерным был рост цен и по товарным группам. Резче всего подорожали пищевые продукты первой необходимости с долгим сроком хранения: зерно, мука, крупа. 

Например, в Саратове уже в 1942 году мука стоила в 90 раз дороже, чем до войны, а в Уфе – в 30 раз. В Москве, Ярославле, Туле, Рязани, Горьком, Кирове, Свердловске, Челябинске, Новосибирске муку на рынке, как правило, нельзя было купить ни за какие деньги.

Для водки даже правительство сделало исключение — не сохранило официальные довоенные цены, а повысило их в 7,5 раза, сделав государственную монополию на водочную торговлю важной доходной статьей бюджета. Из-за этого подорожания доля водки в розничном товарообороте обычных магазинов поднялась с 11,6% в 1940 году до 26,7% в 1944-м. Показательно, что от денежной эмиссии за все годы войны государство получило 50 млрд рублей, а от повышения цен на водку, табак и парфюмерию – 45 млрд, то есть, почти столько же.

Восстановление храмов советской торговли

Когда риск близкого военного поражения отступил, сталинское правительство решило воссоздать «витринное изобилие» коммерческих магазинов. 18 марта 1944 года вышло постановление СНК СССР № 283 «Об организации магазинов и ресторанов в г. Москве для обслуживания работников науки, техники, искусства и литературы, а также высшего офицерского состава Красной армии». 

В новой системе — так называемом Особторге — представители советской элиты получили возможность покупать нормальные товары просто за деньги, без карточек, почти как в капиталистической стране, но с ограничением «норм отпуска в одни руки».

С 15 апреля 1944 года в Москве открылись 20 продовольственных магазинов, включая 8 гастрономических и 12 специализированных, а также 50 ресторанов, в том числе 20 «ночных ресторанов 1-го разряда с музыкой и эстрадными выступлениями артистов, открытых до 5 часов утра». 

Среди них были особые рестораны для ученых, архитекторов, писателей, киноработников, музыкантов, артистов, работников искусств, офицеров, «работников авиации и авиапромышленности» — строго по одному ресторану на каждую из этих льготных категорий. 

Остальные рестораны, с подразделением по разрядам, были открыты для всех желающих. С 15 мая в Москве открыли еще Центральный универмаг и 4 специализированных магазина для торговли промтоварами. Прейскуранты и ассортименты всех этих заведений утверждались не публикуемыми приложениями к тому же постановлению Совнаркома СССР.

Новые коммерческие магазины и рестораны торговали по «особым» ценам, которые были существенно выше цен отпуска по карточкам и приближались к рыночным. Поэтому там почти не было дефицита и очередей. Люди, которых сталинское государство признало наиболее полезными, установив для них высокие денежные оклады, получили возможность открытого, комфортного и престижного потребления, совершенно недоступного большинству советских граждан. Партийный руководитель, генерал, академик, известный артист должен был стать «человеком с деньгами» в победоносной империи и наслаждаться жизнью, не стесняясь социального неравенства.

Люди, которых сталинское государство признало наиболее полезными, получили возможность открытого, комфортного и престижного потребления

Помимо социально-инженерных и пропагандистских целей, коммерческие магазины преследовали и чисто финансовые. Они зарабатывали для государства прибыли и предотвращали отток денег из городов в деревню, который считался нежелательным. 

Сталинское правительство очень плохо относилось к тому, что некоторые граждане пытаются накапливать наличные, и стремилось всеми средствами получить назад однажды выданные частным лицам деньги. В том числе ради этого допустили относительную нормализацию торговли и общественного питания.

Советские бонды

Другим средством вытянуть деньги из населения стал выпуск военных облигаций. Массовые кампании по размещению этих бумаг проводились ежегодно в мае, начиная с 1942 года — и по 1945 год включительно. Выпуск 1942 года привлек 10 млрд рублей, 1943-го — 12 млрд, 1944-го — 25 млрд и 1945-го — еще 25 млрд.

Бóльшая часть облигаций размещалась по принципу «выигрышного займа»: государство раз в полгода выплачивало держателям облигаций 2% от суммы номинала. Но эти проценты шли не на каждую облигацию пропорционально, а распределялись через лотерею. Большинство облигаций, как это бывает и с лотерейными билетами, дохода не приносили, а на остальные выплачивался выигрыш: от 150% номинала до сумм, в сотни раз превосходящих начальные вложения. 

Выигравшая облигация считалась погашенной и изымалась. Предполагалось, что типичные и наименее удачливые покупатели облигаций через 20 лет получат свои деньги назад по номиналу, без всякого дохода; другим повезет выиграть лишь ближе к концу этого срока, так что выигрыш вряд ли компенсирует ущерб от ожидания; выигрыш третьих придет пораньше, но будет относительно скромным, что в итоге даст доходность, сопоставимую с нормальным банковским процентом; а самое везучее меньшинство выиграет суперпризы.

К покупке облигаций часто принуждали, просто выдавая ими часть заработной платы — как правило, одну двенадцатую. Как говорилось в одном отчете Госбанка, рост зарплаты не потребовал соответствующего роста выплат наличных денег, так как выросли добровольные и обязательные платежи рабочих и служащих, удерживаемые из зарплат. Налоги и добровольные платежи, составлявшие 8,4% от фонда зарплаты в 1940 году, увеличились до 26,7%.

Война 1941–1945 годов обошлась СССР очень дорого, и гражданам страны пришлось отказываться от масла ради пушек в самом буквальном смысле. Товарооборот 1942 года в номинальном выражении составил 45% от довоенного, а в постоянных ценах — всего 35%, то есть фактическое потребление суммарно было урезано почти втрое. Даже в 1945 году товарооборот в постоянных ценах составлял лишь 57% довоенного. К тому же этот оборот в основном шел через систему распределения по карточкам, при котором бóльшую часть населения держали на полуголодном пайке.

Однако при этом советский рубль не превратился в мусор, как часто бывает с валютами тяжело воюющих стран. Количество денег в обращении за четыре года войны выросло в 3,5 раза, а индекс цен на колхозных рынках — в среднем в 5,5 раза. Это меньше, чем в новой России за один 1993 год. Рост денежной массы за 1941–1945 годы — примерно такой же, как за 2017–2026 годы. 

За четыре года войны индекс цен на советских колхозных рынках вырос в среднем в 5,5 раза. Это меньше, чем в новой России за один 1993 год

Эмиссия не стала главным средством обеспечения войны. Она дала 50 млрд рублей, тогда как немонетарные мероприятия (военные налоги и займы, добровольно-принудительные взносы, повышение регулируемых цен) в сумме принесли 170 млрд. Наученное уроками Первой мировой, сталинское правительство так же, как его союзники и противники, старательно избегало срыва в гиперинфляцию. Оно считало, что народ скорее выдержит высокие налоги, принудительные займы и карточки, чем хаотическое повышение цен скачками.

Доллар мобилизованный и репрессированный

Итак, даже социалистическая экономика в разгар самой тяжелой войны не стала отменять деньги, сохранила за ними определенное реальное значение, стремилась сберечь их покупательную способность, допускала с оговорками частную торговлю по рыночным ценам и в целом маскировалась под капитализм, вплоть до обращения облигаций с процентной доходностью. А что же было в наиболее рыночной из крупных стран-участниц Второй мировой — в США?

Здесь бремя военных расходов тоже было чудовищно тяжелым и глубоко исказило природу экономики, поставив под сомнение ее рыночный характер. Однако иллюзию нормальности удалось поддержать еще лучше, чем в СССР: и номинальная покупательная сила доллара, и ключевые показатели финансовых рынков оставались такими, будто ничего экстремального не происходит. Для этого правительство приняло весьма своеобразный комплекс мер, известный как «финансовая репрессия».

За время войны федеральные расходы США выросли с 10% до 44% ВВП, а в денежном выражении — почти в 10 раз. Дефицит федерального бюджета за первые 3 года войны вырос с $3 млрд до $55 млрд, или с 3% до 30% ВВП. В 1943 году расходы ($78,6 млрд, или 44% ВВП) оказались в 3,2 раза больше доходов ($24 млрд, или  13% ВВП), а государственный долг за год вырос на 80% (на $60 млрд). Перед войной задолженность федерального правительства перед держателями его долговых бумаг составляла 44% ВВП, а в конце 1945 года — 106% ВВП. Это была настоящая катастрофа для государственных финансов.

Иллюстрация к материалу

Не помогло даже беспрецедентное повышение налогов: максимальная ставка прогрессивного подоходного налога в 1941 году была равна 81%, в 1942–1943 годах — 88%, а с 1944 года — 94% для доходов свыше $200 тысяч в год. Налоговый пресс коснулся не только богатых. В 1939 году от подоходного налога освобождались супружеские пары с доходом до $2500 в год и одинокие налогоплательщики, получавшие менее $1000 в год. 

Необлагаемый минимум несколько раз снижали, и в 1944 году он составлял уже $1000 для пар и $500 для одиночек. За счет этой меры доля рабочей силы, обязанной платить подоходный налог, выросла с 7% до 64%. Франклин Рузвельт и его союзники не побоялись превратить подачу налоговых деклараций из обязанности богатых в постоянный атрибут жизни среднего американца. Однако эти меры снизили дефицит федерального бюджета только на 7,5% — с 30,3% ВВП в 1943 году до 22,8% в 1944-м. 

Небывалое фискальное напряжение военных лет оказало удивительно слабое воздействие на номинальную покупательную способность доллара и параметры финансовых рынков. Не была отменена даже формальная привязка доллара к золоту по курсу $35 за унцию. 

Фактически во время войны внутри США свободного размена долларов на золото не было: его отменили еще в период Великой депрессии, десятью годами раньше. Однако с 1944–1945 годов эта возможность была предоставлена иностранным правительствам — участникам Бреттон-Вудского соглашения.

В самом тяжелом 1942 году индекс потребительских цен в США вырос лишь на 11%, в 1943-м — на 6%, и далее рос примерно на 2% в год. Доходность по трехмесячным государственным облигациям всю войну была жестко зафиксирована на уровне 0,375% годовых, а по долгосрочным, включая специальные военные, не превышала 3% годовых. Это обеспечивалось постоянными интервенциями со стороны ФРС, которая, по соглашению с министерством финансов, скупала государственные обязательства в любых объемах, удерживая их номинальную доходность на минимуме.

Не допустить существенного роста цен и процентных ставок — именно на это была нацелена вся финансовая политика США военного времени. Через два месяца после вступления страны в войну, 30 января 1942 года, был принят закон о чрезвычайном контроле над ценами. Он учредил Управление по регулированию цен (Office of Price Administartion, OPA) — особое ведомство, директор которого получил власть устанавливать потолки цен на все промышленные товары и аренду жилья, а также регулировать нормы продажи дефицитных товаров по карточкам. В мае вышел запрет на любые продажи по ценам, превышающим мартовские цены того же товара или услуги у того же продавца. Помимо этой общей меры вводились особые региональные потолки цен. С октября 1942 полномочия ОРА расширились на сельскохозяйственные товары и на зарплаты.

Чтобы бизнес не мог обходить нормы потолков цен, регулирование постоянно усложнялось. «Регуляция W» фактически запретила продажу в кредит и в рассрочку. Принудительная стандартизация и классификация свела почти к нулю свободу создания новых сортов и марок. Снижать качество товара, сохраняя цену, и продавать какой-либо продукт только в комплекте с другим тоже строго запрещалось. OPA пользовалось помощью сети из 250 тысяч «волонтеров» (в основном домохозяек и пенсионеров), которые следили за соблюдением правил.

Власти США строго следовали правилу: не позволять никому разбогатеть на войне. Вся прибыль, превышающая некий фиксированный процент на инвестированный капитал (8% годовых для капиталов до $5 млн, 5% — для капиталов от $200 млн) или средний уровень за 1936–1939 годы, считалась «сверхприбылью» и облагалась по конфискационной ставке — 90% с 1942 года и 95% — с 1943-го. 

Власти США строго следовали правилу: не позволять никому разбогатеть на войне

Для поставщиков армии, помимо этого, действовал закон о пересмотре контрактов: если специальная комиссия находила, что поставщик ничего не нарушил, но оптимизировал себестоимость и за счет этого заработал «слишком много», ему задним числом снижали цену закупок, чтобы «нормализовать» рентабельность. А в авиастроении и судостроении было еще и прямое нормирование рентабельности. Вывоз капитала за границу не допускался — бизнесу не следовало искать места, где рентабельность повыше. И даже зарплату повышать запретили больше чем на 15% относительно уровня 1941 года.

Разориться в воюющей Америке тоже было трудно. Почти любой бизнес получил гарантированный государством сбыт своей продукции. Рискованные операции потеряли смысл, потому что в случае успеха чрезвычайные налоги изъяли бы всю сверхприбыль. Затеять авантюру на заемные деньги было невозможно, потому что занимать под высокие ставки государство фактически запретило, а под низкие никто бы не одолжил. Потребительский кредит свела на нет «Регуляция W»: теперь каждому приходилось тратить не больше, чем заработано. Количество банкротств снизилось до исторического минимума.

Фактически во время Второй мировой войны США были обществом тотального контроля и жестких социальных гарантий, где нельзя ни взлететь, ни упасть. А СССР стал ареной беспощадной борьбы за выживание, где власти закрывают глаза на нарушение официальных законов. 

В книге Уолтера Грэбнера «Поездка в Россию» описан шок, который этот американский корреспондент испытал от Центрального рынка в Москве, где колхозники-продавцы «не подчинены никакому ценовому регулированию и могут запрашивать столько, сколько смогут получить».  

Грэбнер рассказывает о драках за место в очереди, и о том, как покупатель, приобретя одно яйцо за полтора рубля, не отходя от прилавка высасывал его сырым. Яйца на вольном московском рынке были примерно в 60 раз дороже, чем по карточкам в США, говядина — в 40–50 раз дороже, молоко — в 150 раз дороже. Бартер запрещен, но на рынке бутылку водки меняют на четверть ведра картошки, и милиция предпочитает не вмешиваться. Однако запрет фотографировать очереди соблюдается с такой же скрупулезностью, как ценовой контроль в Америке.

Чего ждать современникам?

СССР и США представляли собой две крайности, но в обеих странах экономика тотальной войны была причудливой смесью рынка и социализма. И оба этих случая были очень далеки от состояния современной России. Сталин и Рузвельт чрезвычайно боялись инфляции; Путин тоже понимает ее опасность — но еще сильнее он боится введения карточек. Федеральная антимонопольная служба порой терроризирует продавцов, обвиняя их в «необоснованном повышении цен», но это лишь бледная тень того, что в 40-х могло себе позволить американское OPA.

Большая война убивает деньги. Чем больше средств нужно военному бюджету, тем труднее их собрать. Даже самая жесткая налоговая система имеет свои пределы: в какой-то момент повышение эффективной налоговой ставки перестает вести к росту доходов бюджета. Нормальная хозяйственная жизнь рассыпается или уходит в тень. Налоговых инспекторов, таможенников, чиновников, полицейских, судей в массовом порядке подкупают, обманывают или даже запугивают. Не желая доводить до этого, большинство правительств, обремененных непосильными военными расходами, полагаются на инфляционный налог и произвольные конфискации, часто имеющие форму принудительных займов.

Инфляционный налог очень удобен, ведь его можно взимать, не гоняясь за налогоплательщиками и их имуществом. Правительству достаточно создавать дополнительные денежные единицы и быстро использовать их для покупки реальных активов или погашения своих обязательств. Если делать это умеренным темпом — так, чтобы фактическая инфляция оказывалась ниже ожидаемой, то публика с высокой вероятностью даже не станет бежать от национальной валюты. 

Однако никто не знает, какой именно размер эмиссии побуждает граждан избавляться от «родных» денег при первой возможности. И если это случается, правительство идет на меры, которые разрушительнее самого драконовского налогообложения: карает за расчеты в любых единицах, кроме официальных, фиксирует цены, национализирует или монополизирует целые отрасли, закрывает границы или даже запрещает передвижение между регионами страны, подавляет частные инвестиции, кредит, торговлю — и наконец запускает печатный станок на полную мощность, чтобы создавать деньги быстрее, чем они обесцениваются.

Сверхприбылей в современной России, в отличие от США времен Второй мировой, никто не скрывает, хотя совокупная прибыль отечественного бизнеса падает. Банкротство — ходовая услуга для широкого круга граждан. Потребительский кредит под 40% годовых — совершенно нормальное явление. Даже правительство занимает под 17%. Налоги, как и в 1940-х, систематически повышаются, но и тут Россия 2026 года очень далека и от американских 90-процентных ставок, и от сталинских удушающих налогов на подсобные хозяйства.

Доля военных расходов в российском ВВП всё еще в 3–4 раза ниже того, что было у участников мировых войн ХХ века. Они растут, но постепенно — и пока остаются относительно умеренными. Их сдерживание необходимо, чтобы иллюзия нормальной жизни не рассыпалась слишком быстро. Ведь именно эта иллюзия — ключевое условие для сохранения политической стабильности в России. 

Высшее руководство, по-видимому, считает эту стабильность очень хрупкой и не рискует возлагать на подданных финансовое бремя, сопоставимое с катастрофической тяжестью 1940-х. А рядовые функционеры режима остаются лояльными, несмотря на все проблемы — именно потому, что им пока не приходится приносить заметных материальных жертв.

Нам очень нужна ваша помощьПодпишитесь на регулярные пожертвования

Другой способ поддержать издание

Добавьте The Insider в предпочтительные источники Google — так наши материалы будут чаще появляться в ваших «Главных новостях».

Хотите поделиться?

Публикация:«Тратить людей, а не деньги: чем Россия затыкает дыры военной экономики и где еще можно затянуть пояса, по опыту СССР и США»

Подпишитесь на нашу Email-рассылку

Подпишитесь на нашу Email-рассылку
Следите за нами: