«Готовили на костре, но отходить от дома было опасно — могли изнасиловать». Эвакуированные жители Олешек о выживании в блокаде

По настоянию российской стороны официальные данные о количестве эвакуированных жителей Олешек не были обнародованы. Однако количество автобусов с жителями, которые выехали в Украину, по подсчетам журналистов, было существенно больше, нежели выехавших в Россию. 

Я родилась в Олешках и прожила тут все 17 лет своей жизни: до войны, потом всю блокаду — и до самой эвакуации. 

24 февраля 2022 года меня разбудила мама, сказала, что началась война. В 5–6 утра уже под нашим забором были русские танки и военные. И началось: вертолеты, самолеты, обстрелы. Мы прятались в подвале. Забрали к себе бабушку, потому что она жила в самом центре, у Днепра. И потом дней 10 мы не выходили из подвала. Мне было тогда 13 лет. Мы прятали и вещи соседей-военных, сожгли их форму, документы. Они какое-то время оставались у нас и смогли быстро уехать.

Потом мы жили у бабушки, а позже нам пришлось переехать в другой дом в Олешках.

Мой дед строил Антоновский мост, мы даже гордились, что его сразу не смогли разбить. Дед плакал, когда его взорвали россияне при отступлении. 

Потом был подрыв Каховской дамбы <находившейся под контролем российских военных — The Insider>. Это, наверное, одно из самых страшных событий. Мы потеряли всё. Наш дом у Днепра был полностью затоплен. Мы только через три месяца после подрыва ГЭС смогли туда проехать. Вернее, приплыть на лодке. 

После подрыва пропало электричество. Его так и не восстановили. Потом начались перебои с продуктами. Газа тоже не было. Вообще ничего не было. Мы на костре готовили: кирпичи ставили, клали плиты и на них готовили.

Из дома мы почти не выходили, на улице было небезопасно. Российские военные могли просто зайти в дом, проверить документы. Если им что-то не понравилось, могли забрать — и всё, вы уже без вести пропавший. Особенно опасно было для молодых женщин, могли просто изнасиловать. Одна знакомая  пыталась уехать. Ее забрали на блок-посту. Как я слышала, изнасиловали, потом увезли в Крым «на подвал», а дальше я не знаю. Я с ней лично была знакома, и это было ужасно.

За год до эвакуации уже даже скорые не могли проехать. Российские военные говорили, что дороги заминированы. Так это было или нет, никто не знает. Но никто не мог уехать, и все питались тем, что было в запасах. Те, кто жили в частных домах, могли хоть что-то посадить. А тем, кто жил в квартирах, было тяжело. Они действительно голодали.

Мы с мамой, братом, бабушкой и дедом питались в основном гречкой, рисом, макаронами, овощами. У нас были запасы. Мы понимали, что могут начаться проблемы с продуктами и готовились к этому. 

Пенсии, помощь какую-то в начале оккупации выдавали, а потом стало трудно. Нужно было ехать забирать в Скадовск <расстояние между Олешками и Скадовском по трассе примерно 80 км — The Insider>. Делали сначала доверенности, но как началась блокада, выехать уже было невозможно. Люди выживали как могли. У кого были деньги, тот мог что-то купить, но с наценкой иногда в 1000%.

Украинцы сбрасывали гуманитарную помощь. Нам иногда доставалось. Мы узнавали от людей, что была гуманитарная помощь, подходили и брали.

Связь там, где мы жили, была очень плохая. Можно было до получаса искать, чтобы сигнал появился.

Месяц назад подорвался наш сосед. Насмерть. Мы сразу подошли, потому что еще один мужчина, который там был рядом и не пострадал, сразу побежал к нам. Еще соседка, которая напротив жила, пропала. Ей лет 70 было. Ее подруга — другая наша соседка — забеспокоилась. Говорит, не похоже на нее — уже второй день не заходит. Мы перелезли через забор — двери открыты, ключ торчит в двери, всё на своих местах, а хозяйки нет. 

Сколько людей всего погибли, умерли от голода или без вести пропали, не знаю. Десятки тех, кого мы лично знаем, а незнакомых могут быть сотни или тысячи.

До начала блокады мы пользовались бензиновыми генераторами. Потом — у кого были солнечные панели, пользовались ими. Кто-то смотрел телевизор, кто-то слушал радио, мы тоже украинское телевидение иногда смотрели. Был период, когда вещало только российское телевидение. Мы его не смотрели. Кто верил российским теле- и радиоканалам, я не знаю. С незнакомыми людьми мы на эту тему не общались — это было опасно.

Почему люди раньше не уезжали? У всех разные обстоятельства. У кого не было денег, у кого-то оставались родственники, которых они не могли оставить. Кто-то до сих пор держится за дом и имущество. Я знаю, что, когда нас сейчас вывозили, некоторые из тех, кто якобы выбрал Россию, остались в Скадовске. А мы выехали в Украину, потому что мы украинцы, мы родились в Украине.

Сама эвакуация была организована очень хорошо. Я даже не ожидала. Не было никакого форс-мажора от организаторов. Больше проблем было  от тех людей, которые ехали. 

Мы поняли, что эта эвакуация — последний шанс попасть безопасно в Украину. Не в Россию, не на оккупированные территории, а именно в Украину. Потому мы и решились ехать. 

А те, кто там остались, нуждаются в освобождении, поддержке. Надо что-то делать, чтобы они понимали, что о них не забывают.

В Олешках осталось около тысячи человек. Есть и другие населенные пункты рядом, откуда люди не смогли уехать. Солонцы, Кардашинку, Голую Пристань не разминировали — там еще люди остались. Много людей преклонных лет, маломобильных. Там есть дети, молодежь. Там, понимаете, детей хоронят. Я, например, своих детей прятала. Я не хотела, чтобы кто-то знал, что они там. Когда меня спрашивали, я говорила: «Их здесь нет. Они уехали».

Российские военные нам часто задавали вопрос: «Почему вы не уезжаете?» Они вообще внаглую заходили в дом. Заходит с оружием в твой дом или выбивает дверь. Для обыска или жилье искали — кому как вздумается.

Моего мужа еще в 2022 году забрали россияне-военные. Мы до сих пор не знаем, что с ним. Он считается пропавшим без вести. Если ты без российского паспорта, то не можешь пойти ни в какую структуру спросить, навести справки. Поэтому я про него ничего не могла узнать. 

Мы пытались еще в 2022 году, но нам намекнули, что этого не нужно делать, потому что плохо закончится. Мне сказали: «Хочешь быть, как твой муж, с переломанными ногами?» Но мы всё равно ждали его, поэтому долго не уезжали из Олешек.

Очень хочу поблагодарить Меланию Трамп, потому что я, честно, не верила, что эвакуация получится. Я даже думала, что Лубинец не приедет. Только когда мы услышали, что едет какая-то техника, поняли, что да, действительно будет эвакуация.

Мы вообще-то херсонцы. Пять лет живем в Олешках. Купили у сестры дом, и нас война застала прямо там. Самое страшное — когда началась блокада. Как в Ленинграде. За это время я семь раз лежал в больнице. Три последних недели лекарств уже не было никаких. С едой было плохо тоже, похудел на 20 килограммов за последний год. Мне 80 лет через две недели — очень ослаб, и болезни цеплялись одна за одной. 

Гуманитарную помощь россияне раздавали до последнего года. Раньше давали нормальные макароны, соль, крупу, а в последний год — только по две баночки сгущенки. Попробуй проживи на них месяц. И это только пенсионерам. Хлеба не было весь последний год.

Пенсию прекратили давать. Второй год не могли попасть в Скадовск — ее только там выдавали. Дороги туда были заминированы. Пробивались некоторые люди велосипедами и пешком в Раденск. Бывало, если мужчины ехали, то их убивали, а если мужчина и женщина, то могли пропустить. Многие гибли на дорогах, когда пытались выбраться или передвигаться.

Электроснабжения и газа не было вообще последние года три. Газовые баллоны тоже негде купить. Я собрал деньги и купил солнечные батареи с аккумуляторами. Но они быстро садились и дорогие очень.

Было такое, что дронами сбрасывали гуманитарку. Цены у нас на рынке были в 3–10 раз выше, чем в неблокадных городах. 

17 июня в угол нашего дома попал снаряд. Хорошо, что мы в той комнате не спали. Хлебопечку повредил, консервы, окно разбил. 

Мы раньше не уезжали из Олешек, потому что боялись фильтрации, там допросы идут по 3–5 часов, людей доводят до инсульта. Но сейчас мы на этот шаг решились. Нам здесь <в Украине — The Insider> пообещали жилье на три месяца, пока мы адаптируемся. 

Когда война началась, я сперва не поняла, что произошло. Я швея — и шила до четырех утра. Закончила работу и услышала взрывы. Потом поехали БТРы, КАМАЗы, танки. Я на это всё посмотрела и спросила мужа: «Это реально война или кино какое-нибудь снимают?»

Первое время, когда они только зашли, вели себя как хотели, разъезжали на танках. Меня спрашивали с автоматом, чего ты, мол, не хочешь рубли брать? Мы категорически в начале отказывались торговать своей продукцией с огорода: картошкой, клубникой, малиной. Я считала, что скоро вернется Украина, зачем мне эти рубли? Но постепенно гривна у нас ушла из оборота. 

Было такое, что российские военные ходили обколотые или обкуренные, пьяные, кричали, что «мы военные, мы спасаем вас, вы должны нам помогать». Забирали последнюю еду. Я лично знаю, что из-за еды расстреляли семью наших знакомых, торговавших на базаре. Пришли за продуктами, мужчина что-то возразил — и их убили.

Скольких у нас там забили, точно не знаю. У нас рядом магазин. Вот возле него людей грабили, избивали и забивали насмерть. Меня злило это. Когда приходят на базар — вежливые, смеются, улыбаются. А выходят с базара — и начинают творить такое, что в голову не укладывается, понимаете? 

Знакомый наш — Ярик — погиб, под дрон попал. Еще один, Вова, работал в аптеке — продавал лекарства. Они его так на посту допрашивали, что он приехал и от инсульта скончался. Еще пытали, избивали нашего знакомого Игоря Билоуса. За то, что он бывший АТОшник. Держали месяц, он похудел на 30 килограмм. Говорил, что еле выжил. Месяц лежал в больнице, потом еще месяц ходил на перевязки. Очень по голове его били.

Вообще, если кто идет после полудня по улице, могут просто так убить человека.

В начале года еще приезжали к нам машины, привозили продукты, потому что магазины уже не работали. Но они подрывались на минах, и после этого к нам уже никто не заезжал. Заблокировали полностью, заминировали. Но мы же украинцы — запасливые люди. Как-то на шесть месяцев набрали продовольствия.

Знакомый наш, Олег, недавно ехал — подорвался на мине, сразу погиб. Юлиана Латышева погибла на мине, а ее сестра-близнец Диана выжила. Буквально на днях Андрей подорвался, но не погиб, просто ранило его.

Если это оккупированная территория, то россияне должны отвечать за нее, но они этого не делают. Им безразлично, что в больнице лекарств нет. После подрыва ГЭС электричества не было. Каждый сам себя обустраивал — кто панели поставил, кто купил генератор.

В начале войны российские военные были такие холеные, а потом, когда начали их разбивать, стали присылать какой-то сброд, бомжей. У нас тут даже в женском пальто ходили с розовой шапочкой. Мы смеялись, что у нас бомжи так не ходят, как они. Короче, что находили в разбитых домах, то и натягивали на себя.

В день эвакуации мы в 8 утра пришли на место встречи, а выехали только в 14 часов. Было очень много людей. Стояли под дождем, промокли. 

Мы стояли в колонне тех, кто едет в Украину, и россиянин меня спрашивает: «А почему не в Россию?» Это был не военный, а организатор эвакуации. И он не только ко мне подходил. Я осторожно ему говорю: «Ну, не знаю, как-то Украина мне ближе». А он мне: «Ну, вы все-таки подумайте. Россия ведь большая страна».