«Нам говорили, мы делаем антидоты». Исповедь сотрудницы лаборатории, где испытывали «Новичок»

Меня зовут Надежда Савельева (Завьялова), мне 37 лет. Я работала в ООО «ИФК „Сильвер Фарм”» с 2012-го по 2014 год младшим научным сотрудником. Когда я пришла в эту организацию, мне сказали, что они занимаются созданием антидотов при отравлении ядами на случай химических атак. 

Попала я туда случайно. По образованию я ветеринарный врач и до этого работала ассистентом в ветеринарных клиниках, но уволилась, потому что очень мало платили. Какое-то время сидела дома, и мой муж нашел на Avito, что в эту организацию требуется секретарь. Когда они узнали о моем ветеринарном образовании, предложили мне пойти младшим научным сотрудником. 

На собеседование пригласили уже не туда, где сидели секретари, а на Лесопарковую, 4. Я приехала после оконачния рабочего дня. Меня встретил Михаил Юдин. Насколько я поняла, он относился не к самой «Сильвер Фарм», а к Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова, и руководил другими исследователями-военными. 

Михаил встретил меня и провел небольшую экскурсию по второму этажу. Показал, где находится оборудование, где стоят хроматографы, где производят введение препаратов, где лабораторные комнаты. Мельком посмотрел мои дипломы — особого интереса к ним не было. По тому, как он описал обязанности младшего научного сотрудника, я поняла, что справлюсь. По сути, от меня требовалось работать с животными, разводить препараты и делать инъекции. Ветеринарный врач все это умеет. На этом собеседование закончилось, и он сказал, что они ждут меня на первый рабочий день.

С понедельника я вышла на работу. В первый день меня поставили помощницей к Светлане Субботиной — это был старший научный сотрудник. Какое-то время работала с ней, но старшие научные сотрудники в основном занимались написанием статей. Статьи писать я не могла, поэтому часто сидела без дела. Тогда меня стали привлекать к работе с младшими научными сотрудниками, которые проводили эксперименты на животных. Сначала я просто помогала — держала животных. Потом мне постепенно показывали, как разводить лекарственные препараты.

Моим непосредственным начальником был Александр Никифоров. Остальные юридически начальниками не были, но де-факто все мужчины в коллективе были для нас, младших научных сотрудников, начальством. Если кто-то просил помочь, отказаться было нельзя. 

Помимо Никифорова и Юдина, в отдельном кабинете сидели военные из академии: Николай Венгерович, Игорь Иванов, Михаил Тюнин и Иван Фатеев. Они тоже писали статьи. Иногда кто-то из них самостоятельно, без чьей-либо помощи, проводил опыты.

В лабораторию иногда приходили люди, которые не были сотрудниками «Сильвер Фарм». Из тех, кого я хорошо запомнила, был Владимир Быков. Он несколько раз приходил, а потом женился на Анне Курпяковой — старшей научной сотруднице. После этого она стала Анной Быковой и в более поздних статьях фигурировала уже под этой фамилией.

Насколько я поняла, Быков был связан с академией Кирова и занимал довольно высокую должность. В основном он общался с Никифоровым. Иногда приходили какие-то пожилые мужчины. Они никогда не представлялись, никто не объяснял, кто это такие. Они просто проходили по коридору в кабинет к Никифорову, а потом уходили. Судя по фотографиям из расследований The Insider, одним из них был Сергей Чепур. К нам действительно приходил очень похожий на него человек. Я его запомнила потому, что среди всех посетителей он был относительно молодым.

Компания называлась фармацевтической, но производством препаратов мы не занимались. Один раз я видела, как коллега из другой команды смешивал какие-то вещества. Я спросила, что он делает, и он ответил, что они разрабатывают какое-то лекарство. Этим занималась не наша группа, а команда Анны Быковой (Курпяковой). У нее были еще две сотрудницы в подчинении, и они работали отдельно от нас.

Мы заходили в здание через общую проходную. Там стояли турникеты, вход был по пропускам. Когда приходишь — сдаешь пропуск, когда уходишь — забираешь обратно. Насколько я понимаю, проходная была одна на весь комплекс. 

Что находилось в главном корпусе, я не знала. Там всегда было много машин и людей. Зимой дорожки к нему всегда были расчищены. Были большие ворота, туда иногда заезжала какая-то техника. Ворота всегда оставались закрытыми, с решетками и тяжелыми дверями.

Однажды мы шли вместе с Инной, младшим научным сотрудником, а сзади шел Игорь Иванов. Я спросила у Инны, что находится в этом здании. Она сказала, что не знает. И тогда Игорь сзади бросил что-то вроде: «А вам и не нужно это знать». 

Мы работали в корпусе «Б». Наше здание не выглядело современным. На первом и втором этажах был очень старый ремонт, еще советских времен — такие коричнево-зелено-серые цвета. Из нового оборудования у нас, наверное, был только хроматограф. Но третий этаж сильно отличался. Там уже был современный ремонт: светло, чисто, хорошие вытяжки. 

На втором этаже было пять лабораторных комнат. Мы в основном работали в двух из них — маленькой и большой. Сотрудницы, которые работали с Анной Быковой (Курпяковой), занимались опытами в двух других лабораториях. Пятая комната в основном пустовала. Еще одна лаборатория была на третьем этаже, и две комнаты были на первом, где мы тоже иногда работали.

Лаборатория, в которой я работала, выглядела довольно обычно. В маленькой комнате были две вытяжки, шкафы вдоль стен, столы, где стояли крысы. В большой лаборатории уже были стеллажи для крыс, чтобы не носить их каждый раз. Там же ставили и отработанных крыс после экспериментов. 

В продолжении здания нашего корпуса находился виварий с животными. Там работали две лаборантки, которые занимались крысами: принимали их, формировали группы и приносили нам в лаборатории. Крыс почему-то всегда носили через улицу. Только один раз я видела, как Игорь уходил через какую-то внутреннюю дверь. В остальное время эти двери всегда были закрыты. 

В корпусе «В» занимались чем-то, связанным с радиологией и радиацией. Я туда заходила один раз, уже не помню зачем. Помню только женщин в белых халатах, таких же, как у нас. А вот в других зданиях я никогда не была. 

Пару раз мы ездили в две другие лаборатории. Я не знаю, насколько они относились именно к «Сильвер Фарм». Сами мы туда не добирались, нас возили мужчины-военные на частных машинах, поэтому я не знала точный адрес. Сейчас я смогла восстановить, что одна из лабораторий находилась на Суворовском проспекте, 65Б. Туда мы ездили потому, что там, насколько я поняла, не было сотрудников, которые умели делать ингаляции. У них не было и самих приборов, потому что мы приезжали туда со своим ингаляционным оборудованием. 

На юридическом адресе компании — Индустриальный проспект, 45А, офис 216 — я тоже была, когда увольнялась и забирала трудовую книжку. Это обычное четырехэтажное офисное здание. Там сидели секретари и бухгалтеры. 

Практически каждый день проводились какие-то опыты. Мы работали только с крысами. Они содержались в виварии, привозили их из питомника «Рапполово» в Ленобласти. Я помню, что в виварии были и кролики, иногда появлялись мыши, но ими занимались старшие научные сотрудники. Еще как-то обсуждалось, что у них были обезьяны, но, насколько я поняла, эксперименты с ними проводились не в этом здании. 

Опыты на крысах обычно были очень похожи друг на друга. Мы брали определенное количество животных, в основном это были самцы весом около 200 граммов. Перед экспериментами их какое-то время не кормили. 

Дальше крыс делили на группы. Была контрольная группа, которой вообще не оказывали никакого лечения, и остальные группы, которым вводили антидоты или разные лекарственные вещества. Затравки вводились либо ингаляционно, либо внутримышечно. Все вводилось однократно: сначала затравка, а примерно через 10–15 минут — лекарственные препараты. Потом наблюдали клинические признаки: как ведет себя животное, через сколько начинаются судороги, когда наступает гибель и так далее. Основными симптомами были судороги разной интенсивности и отек легких. Животные начинали задыхаться. Бывало и посинение слизистых. 

Справка. При отравлении нервно-паралитическими веществами из группы ингибиторов холинэстеразы, в том числе «Новичком», развивается так называемый холинергический токсидром — состояние, при котором нервная система теряет способность контролировать работу организма. Клинически это проявляется мышечными подергиваниями (судорогами), обильным слюно- и потоотделением, слезотечением, уреженным сердцебиением, резким сужением зрачков. Развивается отек легких, приводящий к дыхательной недостаточности. При отсутствии своевременной помощи смерть наступает от остановки дыхания.

Были и другие опыты. Например, проверяли реакцию животных на электрический ток. Еще один опыт был с водой — крыс опускали в чистую воду и смотрели, сколько животное сможет продержаться в воде. Так исследовали, насколько животные становятся более или менее выносливыми под действием определенных веществ. Животные умирали по-разному. Некоторые — в течение нескольких часов, некоторые — примерно за 36–48 часов, а иногда и дольше.

Справка. У Скрипалей, найденных после отравления на скамейке в Солсбери, наблюдались предельно суженные зрачки, непрекращающаяся рвота, пена изо рта, потеря сознания. Оба были подключены к ИВЛ и введены в медикаментозную кому. У Алексея Навального симптомы развились за минуты: обильное потоотделение, рвота, потеря сознания прямо на борту самолета. В Омске диагностировали дыхательную недостаточность, он был интубирован в первые часы. Тогда зафиксировали глубокую кому, замедление сердечного ритма, суженные зрачки. В берлинской клинике Шарите выявили и полное подавление холинэстеразы — фермента, отвечающего за передачу сигналов между нервами и мышцами. Самостоятельно дышать он начал лишь на двенадцатый день.

Среди всех этих однообразных опытов, которые мы проводили в течение двух лет, было несколько экспериментов, где заранее ожидался нужный результат. Не в том смысле, что военные приходили и прямо говорили, что конкретно нужно, — скорее кто-то из сотрудниц мог обмолвиться, что именно требует заказчик. 

Например, итоговая группа должна умереть. Смысл опыта был в том, чтобы антидот не сработал. При этом мы сами никак не могли повлиять на исход. Но если какое-то животное погибало и оно, условно, «должно было погибнуть», его никто не спасал. В некоторых экспериментах, наоборот, животное должно было выжить, и его спасали. Например, в опытах с водой, где проверяли выносливость. Когда крысы начинали тонуть, мы их откачивали. Я точно помню, что мы заведомо искажали результаты. 

К концу года мы в основном уже занимались обработкой данных: описывали результаты опытов, считали цифры, готовили отчеты и научные статьи для публикации. Моего имени в статьях не было, потому что сама я их не писала, но меня иногда привлекали к подготовке материалов. Нужно было искать статьи в интернете, пересказывать их своими словами или находить зарубежные публикации на английском и переводить их на русский.

Я больше работала с данными — заносила результаты в Excel, считала показатели по опытам. Все это хранилось на рабочих флешках. Их разрешали забирать домой. После увольнения у меня еще какое-то время лежала такая флешка с работы, но потом я ее выкинула.

У меня не было никакой секретности. Хотя один раз был разговор о том, что можно оформить какой-то допуск — не особо высокого уровня. Но я так и не поняла, какие это даст плюсы, и даже не стала об этом думать, потому что хотела выезжать за границу. 

Чаще всего я даже не знала и не особо интересовалась, какие именно вещества вводят животным. Затравки я сама не делала, только разводила лекарственные препараты. Ими занимались младшие научные сотрудники. Я никогда не видела, чтобы отравляющие вещества готовили при мне. Скорее всего, их либо где-то хранили, либо приносили мужчины-военные. Они периодически куда-то уходили со своими чемоданчиками — мы между собой называли их «секретными», — а потом возвращались, и появлялись какие-то новые вещества. 

Светлана Субботина, помню, работала с зоманом. Это был уже какой-то другой уровень. Также я слышала про зарин, но сами мы с ним не работали — думаю, этим тоже занимались старшие научные сотрудники. 

Из того, что я помню, мы работали с хлором, хлорпикрином, фосгеном и аммиаком. Опыты с хлорпикрином проводились в большой лаборатории, но, по сути, они мало чем отличались от остальных. Практически во всех экспериментах постоянно использовали антидот атропин — мы его все время разводили. 

Справка. Случай возможного использования Россией хлорпикрина связывали с переговорами в Киеве в марте 2022 года: после встречи бизнесмен Роман Абрамович, депутат Верховной рады Рустем Умеров и еще один российский бизнесмен почувствовали симптомы, похожие на химическое отравление. Опрошенные The Insider эксперты, общавшиеся с пострадавшими, предположили применение хлорпикрина.

Очень часто у нас мелькало слово «ацетилхолинэстераза». Постоянно писались какие-то статьи на эту тему. Я даже помню, что переводила с английского материалы, связанные именно с этим ферментом. Причем переводить эти статьи меня просили военные, поэтому мне кажется, что этими исследованиями занимались в основном они. 

Позже я узнала, что по закону основную часть таких опытов с опасными веществами вообще должны проводить военные, причем у которых уже есть дети. А женщины-гражданские в принципе не должны были в таком участвовать. Меня это сильно смущало. Тем более что никакой нормальной защиты у нас не было — только халаты, которые мы приносили сами, перчатки и вытяжки.

Вытяжки работали плохо. Я это заметила во время работы с хлором: после затравок запах хлора оставался в помещении даже вне вытяжки. Отравиться хлором совсем не хотелось. А там были и более серьезные вещества, возможно вообще без запаха. 

В какой-то момент я поняла, что здоровье важнее. Платили там немного — всего 22 тысячи рублей. Терять было нечего, и я решила увольняться. Никифоров начал уговаривать меня остаться, но я сказала, что все равно хочу уйти. Тогда мне дали две недели отработки, как положено по закону. Я их спокойно отработала и ушла. 

Я уволилась фактически в никуда. Какое-то время сидела дома, потом ненадолго устроилась в аэропорт мойщиком самолетов. Но проработала там всего месяц — платили еще меньше. Потом я долго не работала, а после начала войны в Украине в 2022 году мы с мужем уехали из России. 

Уже в новой стране мне понадобилось найти дополнительную информацию о моих прежних работах. Муж начал искать в интернете все, что связано с «Сильвер Фарм», увидел, что в 2025 году она закрылась. Он также наткнулся на какое-то судебное дело, связанное с Быковым и Никифоровым. Он спросил меня, знаю ли я их. Я сказала: «Конечно. Никифоров был моим начальником, а Быков — его начальником». 

Так мы постепенно начали читать больше и поняли, что «Сильвер Фарм» находился там, где располагается ГНИИИ военной медицины, который мог заниматься разработкой отравляющих веществ, в том числе связанных с «Новичком». Для меня это был шок.

Я ведь даже не понимала, что, по сути, работаю на военном объекте. И другие младшие научные сотрудники, с которыми я работала, думаю, были в таком же неведении. А вот старшие научные сотрудники, уверена, понимали больше — они работали уже с другими, более серьезными веществами, писали статьи и ничего нам не рассказывали.

Александр Полупан — российский врач, анестезиолог-реаниматолог, участвовавший в спасении Алексея Навального после отравления «Новичком» в Омске в 2020 году.

Клиническая картина и антидоты 

Судороги и отек легких — это очень характерные клинические признаки для всех органофосфатов, всех ингибиторов холинэстеразы. Это может быть «Новичок», могут быть и другие бытовые органофосфаты — клиническая картина будет в целом одинаковой.

Из того, что вообще пытаются использовать в качестве антидотов нервно-паралитических веществ, по сути, есть две основные группы препаратов.

Первая — атропин, который убирает лишь часть симптомов за счет блокады М-холинорецепторов (рецепторов, отвечающих за работу внутренних органов и желез). Он помогает предотвратить смерть от брадикардии (опасного замедления сердечного ритма) и бронхореи (чрезмерного выделения жидкости и слизи в бронхах), когда человек буквально начинает захлебываться секретом.

Вторая группа — оксимы, например пралидоксим. Это уже реактиваторы холинэстеразы — препараты, которые пытаются вытеснить молекулу отравляющего вещества из связи с ферментом и восстановить активность самого фермента. 

За счет этого перестает накапливаться ацетилхолин и уменьшаются эффекты нарушения нервно-мышечной передачи, когда при отравлении происходит постоянное возбуждение нервно-мышечных синапсов: мышцы сначала непрерывно сокращаются, а потом парализуются. Именно из-за этого развивается остановка дыхания, от которой человек или лабораторное животное может погибнуть. И если оксимы работают, то они будут положительно влиять на все симптомы, в отличие от атропина, действующего частично.

Если там действительно изучали эффективность разных молекул с точки зрения преодоления антидотной терапии, то, скорее всего, речь шла именно об оксимах, а не об атропине. Атропин нужен как часть терапии, чтобы убрать ряд симптомов, но он не влияет на нарушения нервно-мышечной передачи, там другой тип рецепторов. Сам факт его использования скорее подтверждает, что изучалась именно группа ингибиторов холинэстеразы. А вот эффективность оксимов действительно зависит от конкретной молекулы: какие-то варианты «Новичка» могут вытесняться лучше, какие-то хуже или не вытесняться вообще. Возможно, именно это и пытались понять — как создать соединения, против которых стандартная терапия оксимами будет менее эффективна.

Опыты на выносливость

Опыты на выносливость крыс в воде, скорее всего, связаны с изучением веществ, влияющих либо на повышение выносливости, либо, наоборот, на подавление воли. Подобные работы действительно проводились: изучалось, как долго животное будет пытаться бороться за жизнь, прежде чем перестанет сопротивляться и начнет тонуть. Это могли быть как допинговые препараты для спортсменов, так и психотропные для военных. Но к отравляющим веществам и ингибиторам холинэстеразы это, на мой взгляд, отношения не имеет.

Хлорпикрин, зарин и зоман

Хлорпикрин, зарин и зоман — это все достаточно старые и хорошо изученные химические отравляющие вещества. Не очень понятно, что именно в «Сильвер Фарма» пытались делать с животными — убить их или, наоборот, отработать способы спасения. Поэтому сложно сказать, что нового они вообще могли пытаться узнать об этих веществах.

Эффект отсроченной смерти

Если речь идет именно об отсроченной смерти, то, вероятно, исследовалась уже какая-то другая группа ядов, а не органофосфаты. Вся идея нервно-паралитических агентов как раз в том, чтобы быстро вызвать нарушение дыхания: человек перестает дышать и без немедленной помощи погибает практически сразу. 

При этом, исходя из известных мне случаев предполагаемых отравлений, есть основания предполагать, что российские спецслужбы могут использовать и другие типы ядов с иным механизмом действия. Например, вещества с гепатотоксическим эффектом, то есть поражающие печень. 

Мы не знаем, о каких именно соединениях может идти речь, но есть некоторое количество случаев, которые по совокупности косвенных признаков выглядят как возможные отравления. И в таких ситуациях уже можно ожидать отсроченную летальность, когда тяжелые последствия и смерть развиваются не сразу, а спустя несколько дней.