После Первой мировой войны в Берлине не хватало жилья, работы и даже еды. Горожане винили во всех бедах иностранцев. Под раздачу попали и многочисленные русские беженцы. Им ставили в упрек то, что они за гроши скупают дома и квартиры разорившихся немцев, и то, что занимают рабочие места и нарушают законы. Писателя Илью Эренбурга в трамвае обозвали «польской собакой», художнику Леониду Пастернаку не давали место на выставках, а певец Александр Вертинский и спустя десятилетия помнил, как на улицах раздавались крики «Ферфлюхтер Ауслендер!» («Проклятый иностранец!»). Издательство «Эхо Книги» выпустило книгу историка Константина Котельникова «Бесподданные: Как жили русские эмигранты в Берлине 1919–1933». The Insider публикует главу из книги, посвященную враждебности, с которой германские обыватели встречали эмигрантов.
Когда русские эмигранты только начали прибывать в город, общество и немецкое правительство благожелательно встретили бывших подданных царя, бежавших от Гражданской войны. В них видели пострадавшую от коммунизма российскую элиту, которая, может быть, еще вернет свои позиции.
В 1919 – 1921 гг. на фоне продолжающейся борьбы Белого движения, крестьянских восстаний и массового голода в РСФСР сохранялась уверенность, что советский режим вот-вот падет. В глазах социал-демократического правительства помощь будущим русским министрам и парламентариям была разумным вкладом в будущую дружбу с Россией.
Первыми получили поддержку русские монархисты и кадеты. Немецкие правые круги и промышленники интересовались и принимали бывшего председателя Государственной Думы Александра Ивановича Гучкова, кадета и публициста Иосифа Владимировича Гессена, князя Анатолия Павловича Ливена и других видных эмигрантов. В Берлине вспоминали благополучное начало века, когда германская индустрия была первым поставщиком товаров на российский рынок.
Немецкие слависты, вроде влиятельного в политических кругах профессора Берлинского университета доктора Отто Хётша, продвигали идею русско-немецкого политического союза, направленного против Великобритании. Элиты искали путь к «особым отношениям» с Россией ради экономических выгод, геополитических перспектив и реализации имперских амбиций.
Интерес этот, однако, оказался недолгим. К началу 1922 года отсутствие политических перспектив эмиграции стало очевидным. «Неизбежное» поражение советской власти не наступило, и теперь немцы налаживали отношения с большевиками. 16 апреля 1922 года Германия признала Советскую Россию и заключила с ней Рапалльский договор, что лишило эмиграцию образа будущей российской элиты и даже превратило её в глазах правительства Веймарской республики в политическую проблему – как с точки зрения поддержания отношений с Кремлем, так и из-за большого количества сторонников Антанты в ее среде.
Вне правительственных коридоров эмигранты, тем не менее, все еще оставались представителями России и «товарищами по несчастью», тоже пострадавшими от тяжелого окончания Первой мировой войны и крушения своей империи. Не умерла и идея русско-немецкого союза: пусть даже теперь имелась в виду Советская Россия и пусть совсем недавно немцы и русские смотрели друг на друга через прицелы.
В Германии 1920-х эта мысль находила сторонников далеко за пределами кабинетов генералов рейхсвера, залов министерства иностранных дел и политических отделов газет. В повседневности начала 1920-х она находила выражение в том числе в своеобразных сеансах народной дипломатии, которые немцы устраивали первому встречному эмигранту.
Их сценарий повторялся из раза в раз: после декларации солидарности от имени и во благо Германии предлагался союз с целью реванша двух великих наций. Отношение русского к большевикам при этом могло не играть никакой роли. Писатель Андрей Белый, в Берлине проникшийся презрением к «бюргерам», с безжалостной психологической точностью описал реваншизм этого сорта:
«О, кто из русских не заключал в Берлине этих “союзов” – десятки и десятки раз? Хотите или не хотите, но вас обязывают к заключению этих союзов в любой лавчонке, в которую вы заходите; вы спрашиваете себе карандаш, а вам его не отпускают сознательно; с вами затеивается разговор: вы его знаете наизусть: ”Да вот подорожало всё; прежде вот карандаш стоил столько-то, а теперь…” – ”Да”, – соглашаетесь вы, – ”дороговато”… ”Опять марка упала”. – ”Упала”, — соглашаетесь вы. – ”Уже перегнали Советскую Россию”. – ”Да”. – ”Когда же это кончится?” – ”Да не знаю, право…” – ”В Советской России-то теперь легче жить…” – ”Легче”, – соглашаетесь вы…” – ”Напрасно мы воевали…”, – ”Напрасно…” – ”Нам бы заключить союз”… Вы – молчите… — ”В будущем мы будем работать вместе”. – ”Да, хорошо бы”, – отделываетесь; и заранее знаете, что теперь выплывет главный пункт союза: ”Мы расколотим Францию, мы вернем Эльзас; красная армия ведь сильна”».
Берлин, Курфюрстендамм, 1920-е
«Германия распродается оптом и в розницу»
Постепенно политические ожидания снизились до минимума – требования лояльности и невмешательства в собственно немецкую политику, а отношения эмиграции с немецкими властями и обществом в гораздо большей степени стали определять другие факторы. В Германии усугублялся послевоенный экономический кризис.
Мировая война завершилась, но мир не принес немцам уверенности в завтрашнем дне. Падали курс марки и уровень жизни, предприятия разорялись и увольняли работников. В Берлине начала 1920-х гг. было голодно. Еды не хватало, кофе по-прежнему оставался дефицитным товаром, сигары производились, как во время войны, из сушеных и пропитанных никотином капустных листьев. Рейхсрату пришлось на какое-то время запретить готовить пирожные из молока и молочных продуктов.
«Катастрофа прикидывалась благополучием», – вспоминал позднее писатель Илья Эренбург, отправившийся в эмиграцию после ареста ВЧК. В Берлине его «поразили в витринах магазинов розовые и голубые манишки, которые заменяли слишком дорогие рубашки». Но если без дорогих рубашек и качественных пирожных можно было легко прожить, то недостаток основных продуктов питания ощущали десятки миллионов жителей Германии. Русские эмигранты заметили, как постепенно отели и пансионы ограничивали рацион своих гостей – за ту же плату меньше подавали яиц, масла и мяса, «кормили всё уменьшавшимися порциями редиски, овсянки, лапши…».
На фоне наплыва беженцев в 1922 — 1923 гг. в Берлине распространялась враждебность к иностранцам. Город переполнился европейскими, американскими и скандинавскими дельцами, счастливыми обладателями валюты, и бедными беженцами из Восточной Европы – евреями, поляками и русскими, венграми и румынами….
Всех их привлекали необычайно низкие цены (вследствие инфляции жизнь в Берлине была в разы дешевле, чем в Париже), но в условиях кризиса они стали конкурентами немцев за базовые экономические и социальные блага – жилище, работу и даже еду. По оценке начальника Фремденамта [отдела полиции по делам иностранцев – прим. автора] Вальтера Бартельса, в Берлине к лету 1923 г. проживало уже 600 тысяч иностранцев, то есть около 15% населения.
В это же время в столицу переселялись немцы, не находившие работы в провинции. По данным прусского министерства внутренних дел, в 1920 г. в Берлине около 80 000 семей испытывали острую нужду в жилье, в 1922 г. – около 200 тыс. человек. В апреле 1923 г. в городе насчитывалось более 100 тысяч безработных и 116 тысяч зарегистрированных бездомных.
Из берлинского журнала "Огонёк" (1923, № 1)
Очередь в ломбард. Берлин, 1924
Дети играют обесценившимися банкнотами, 1923
На этом фоне особенно сильное раздражение вызывала так называемая «распродажа Берлина»: прибывающие в город иностранцы не просто занимали жилые помещения, но, имея валюту, за бесценок скупали дома у разорившихся немцев. Поучаствовали в феерической «распродаже Германии» и русские эмигранты, некоторым из которых посчастливилось иметь достаточно валюты и деловой хватки.
У Иосифа Гессена «был знакомый, умудрившийся таким образом выстроить и отмеблировать отличную виллу в Груневальде» [живописный пригород Берлина]. «А сколько домов, целыми кварталами, перешло из рук разоренного инфляцией среднего сословия к иностранцам, в том числе и к русским беженцам…», – признавал Гессен. Не замечать «распродажу» было невозможно.
Еще один эмигрант, офицер Юрий Галич, как раз в этом время добрался до Берлина по морям и океанам с Дальнего Востока: «Валютная вакханалия ширится с каждым днем. Тучи иностранцев, привлеченные необычайною дешевизной, слетаются в гигантский город со всех концов, представляя резкий контраст с обнищавшими немцами. Германия распродается оптом и в розницу». Это задевало национальные чувства жителей Берлина, и без того обострённые. Обогащение иностранцев при обеднении немцев вызвали резкое усиление ксенофобии.
Так как русских эмигрантов Берлине стало много (по оценкам полиции, около 100 тысяч в 1921 – 1923 гг.), их отношения с немцами становились все напряженнее. Смена настроений хорошо видна в прессе. В 1921 году, когда еще не наступила гиперинфляция, крупная газета «Фоссише Цайтунг» писала об эмигрантах дружелюбно и призывала читателя «подумать не только о сиюминутных тяготах, но и о грядущих возможностях сотрудничества».
В 1923 году вместо примирительных речей газета публикует статью о том, как и почему иностранцы (особенно, по мнению авторов, русские) переполняют Берлин: «Но как это все возможно, откуда у них [русских] здесь деньги? […] Они приехали сюда, увидели побежденный народ, подавленный Версальским миром, и без малейшей сентиментальности сделали то, что только и могли сделать люди, желающие оставаться на верхушке: трезво и бессовестно спекулировать на обрушении немецкой марки. […] В Берлине довольно много людей, долго голодающих, но русских среди них нет».
Журналисты, очевидно, были несправедливы – в приемной Общества помощи русским беженцам можно было почти в любой день увидеть нищих, которым выдавали мелкие пособия, карточки на бесплатные обеды или прямо продукты: муку, макароны, рис, томаты, консервы и кофе. Эта действительность, однако, мало интересовала «Фоссише Цайтунг».
Другие европейцы и американцы вызывали такое же раздражение. Даже демократическая газета «Ulk» — из числа немногих, выступавших против ксенофобии, регулярно печатала карикатуры о засилье иностранцев. Повторявшийся в них сюжет – угроза немецкой идентичности Берлина и месту немцев в национальной иерархии у себя дома. Отрицательные персонажи – иностранцы, использующие несчастья Германии для обогащения – противопоставлялись обычным берлинцам, боровшимся за кусок хлеба.
Помимо «распродажи Берлина» и валютной спекуляции, иностранцев винили и в росте преступности. В июле 1923 года полиция полагала, что количество иностранных воров в Берлине доходит до 10 000 (в основном из Галиции, Варшавы, Вены и Будапешта). В городе действовали грабители, фальшивомонетчики, мошенники всех сортов, сутенёры и другие иностранные «специалисты». Как вспоминал тот же Гессен, «громкие преступления, приписываемые иностранцу, оборачивались “суровым недоброжелательством” к иностранцам».
Наконец, внешнеполитическое положение Германии в 1923 году тоже подогревало националистические настроения. Иностранцы воспринимались как угроза и виновники бед, исходивших и с Запада, где французами и бельгийцами был оккупирован Рур и откуда доносились требования непомерных репараций, и с Востока – то есть из Советской России, агитаторы которой помогали коммунистическому движению Германии.
Запреты и облавы: город против пришельцев
Присутствие иностранцев в Берлине стало политически чувствительной темой. Население отвечало на него консервативно, требуя установления иерархии и приоритета национального большинства. Прусские чиновники реагировали на этот запрос. Жесткую позицию против «обременительных иностранцев» в городе занял в том числе прусский министр внутренних дел Карл Северинг.
Он считал необходимыми строгий контроль иностранцев и политику ограничений в их отношении. Мероприятия по принуждению к исполнению правил регистрации, установление различных административных барьеров, трудовые, потребительские ограничения и иные меры против иностранцев принимали полиция, прусское министерство внутренних дел и другие ведомства. Целью было стимулирование оттока иностранцев, недопущение их в государственные учреждения и защита национального рынка труда.
Одной из наиболее ожидаемых мер стал запрет иностранным гражданам покупать крупную недвижимость в городе, введенный на несколько лет – власти опасались перехода всех домов в руки иностранцев. Решение это соответствовало социальному запросу, хотя и принято было с некоторым опозданием – иностранное владение недвижимостью стало уже самым обычным делом: в 1926 году 25% всей берлинской недвижимости (около 25 000 домов) все еще будет принадлежать иностранцам.
Помимо этого, германские власти отказывались адаптировать местное законодательство под нужды беженцев, что затрудняло гражданские правовые процедуры. В частности, Германия не признавала русские церковные браки и разводы, а если немецкая гражданка выходила замуж за иностранца, она теряла гражданство Германии. В случае союза с русским эмигрантом немка становилась такой же бесподданной с тем же минимальным набором прав и свобод, и эта норма служила серьезным препятствием для заключения браков с немецкими женщинами.
Наиболее остро стояли проблемы занятости и права на пребывание в Германии. Немецкие биржи труда имели право не обслуживать иностранцев, а работодатели не признавали иностранные документы об образовании. Не допускались чужеземцы и к рабочим местам на фабриках и в сельском хозяйстве, а также в профессиональные объединения на равных основаниях: для всего этого требовалось специальное разрешение немецких профсоюзов.
По распоряжениям различных городских ведомств, для чужаков в два раза дороже было обучение в вузах, в два или три раза дороже жилье и пошлины за услуги государства, например, судебные (в ряде случаев пошлины по делам эмигрантов приближались к сумме иска).
Помимо «желтых» удостоверений личности (т.н. «персональаусвайсов» – Personalausweis), выдаваемых структурами МВД, необходимо было получать также от местных жилищных бюро (Wohnungsamt) разрешения на проживание в определенном районе.
В марте 1923 года в Берлине ввели налог на жилые помещения, предусматривавший пятикратные ставки для иностранцев, что почти удвоило стоимость аренды жилья. Эту дискриминирующую норму берлинские чиновники пересмотрели в пользу беженцев только в мае после обращения Комитета Союза Русских Юристов заграницей.
Разрешения выдавались неохотно, и иностранцам приходилось идти на всевозможные ухищрения для преодоления жилищных бюрократических препятствий. Чтобы историк Симон Дубнов мог продолжать снимать квартиру в Берлине, ему понадобилось заступничество знакомого профессора-ориенталиста и по совместительству чиновника МИДа; и даже с такой протекцией Дубнову приходилось до 1926 года обивать пороги бюрократов, пока он не получил наконец бессрочный вид на жительство.
Оказывалось на иностранцев и полицейское давление. Летом 1923 г. полицай-президиум и прусское министерство внутренних дел начали настойчиво предлагать отдельным русским эмигрантам покинуть Берлин, Пруссию или вообще Германию, угрожая принудительным выселением.
Обычно такие недвусмысленные намеки делались в ответ на ходатайства о продлении прав пребывания («персональаусвайсы» нужно было запрашивать и регулярно продлевать, «нансеновские паспорта» также продлевались раз в год).
Подобные случаи освещались в прессе и вызывали у эмигрантов тревогу, что и было целью полиции: боязнь стать жертвой произвола побуждала задуматься о переезде в другую страну. Писатель Владимир Набоков, поселившийся в Берлине летом 1922-го, писал, что эмигрантская «безнадежная физическая зависимость от того или другого государства становилась особенно очевидной, когда приходилось добывать или продлевать какую-нибудь дурацкую визу, какую-нибудь шутовскую карт д’идантите, ибо тогда немедленно жадный бюрократический ад норовил засосать просителя, и он изнывал и чах, пока пухли его досье на полках у всяких консулов и полицейских чиновников». При каждом столкновении с бюрократией ему сразу становилось отчетливо ясно, «кто бесплотный пленник и кто жирный хан».
Выслать могли и тех, кто уже какое-то время жил без действительных документов или не имел официально подтвержденного «определенного занятия» (а случайными заработками перебивались тысячи эмигрантов). С конца 1921 года разрешения на пребывание выдавались только иностранцам, присутствие которых считалось желательным или не вредило стране с точки зрения переживаемых ею трудностей.
На практике это привело к тому, что иностранцы всё чаще оседали в Германии по проездным визам и тем самым нарушали правила пребывания. Только спустя несколько месяцев полицай-президиум сделал послабление, увеличив срок действия Personalausweis с трёх месяцев до «неопределенного времени». Однако с июня 1922 года правила получения этих удостоверений усложнились – следовало знать немецкий язык или не иметь возможности вернуться в родную страну по политическим обстоятельствам.
Бюрократические барьеры отчасти достигли своей цели (иностранцы уезжали из Берлина), отчасти приводили к пассивному сопротивлению, то есть уклонению от выполнения государственных предписаний. Зная об этом, полиция регулярно совершала облавы, в ходе которых задерживала сотни людей, и проводила массовые — и грубые — проверки документов.
Жертвами этих облав неоднократно становились русские эмигранты, нарушившие правила регистрации иностранцев в городе. Беженцы с просроченными документами арестовывались, направлялись в беженские лагеря и по возможности репатриировались.
31 января 1922 года полиция обыскала несколько ресторанов и задержала там много иностранцев, подлежащих высылке за различные нарушения. Как сообщила газета «Руль», «во время обыска в одном из ресторанов внимание агентов полиции обратила на себя телефонная будка, запертая снаружи висячим замком. Дверь была открыта: в будке оказался русский подданный, давно разыскиваемый полицией».
Сообщения об облавах в мае 1922 года в газете «Руль» (№№ 444, 451, 456)
![«Экзотический Берлин» или «То ли ещё будет!» (Ulk, 1923) [одинокий немец в окружении иностранцев, в том числе русских]](/storage/content_image/original/69c/69c28bf2e4f4c3.59688035/YCf1fwoGhNFOFWRcUruQaSMFkAqRDqBHuxvAmMfy.jpg)
«Экзотический Берлин» или «То ли ещё будет!» (Ulk, 1923) [одинокий немец в окружении иностранцев, в том числе русских]
23 марта 1922 года берлинский полицай-президент Вильгельм Рихтер сделал характерное заявление, отражающее отношение официальных учреждений Германии к вопросу русских беженцев:
«В последнее время Берлин переполнен иностранцами, большинство их прибыло с Востока. Многие из них перешли границу незаконно или злоупотребляют оказанным им гостеприимством. При настоящих условиях, когда мы сами переживаем чрезвычайно трудное время и терпим нужду во всех жизненных областях, мы вынуждены применять меры для очищения Берлина от нежелательных элементов… Мы всячески сочувствуем русским и в каждом отдельном случае принимаем во внимание все обстоятельства, сопровождающие арест; но при всём нашем сочувствии мы должны исходить не из русской, а из чисто немецкой точки зрения».
Разъяснила полиция и кто именно считается «нежелательным иностранцем»: осужденные за уголовные преступления, уличенные в спекуляции валютой, предметами продовольствия и первой необходимости, в участии в азартных играх, в распространении порнографии, а также правые и левые радикалы, «активно агитирующие за ниспровержение существующего строя».
К этой же категории относили безработных и конкурентов на немецком рынке труда и жилья. По криминальной и политической части русские эмигранты вызывали сравнительно немного опасений, но в остальном их сообщество определению «нежелательных» вполне соответствовало, и только невозможность возвращения в Россию большинства из них обязывала чиновников к снисхождению.
Впрочем, для распоряжения о депортации иностранца иногда достаточно было и просто задеть чьи-то национальные чувства. Когда в 1925 году в берлинском суде всплыл случай высылки из Берлина русского эмигранта по фамилии Минцер. Начальник Фремденамта советник Вальтер Бартельс объяснил, что причиной высылки было даже не нарушение паспортных правил (как было формально указано), а тот факт, что Минцер убил двух немцев на мировой войне и «этим хвастает» — а он, Бартельс, не мог позволить, чтобы такой человек пользовался гостеприимством германской нации.
«Иностранец считается врагом»
Враждебность к иностранцам проявлялась не только в анти-интеграционной политике государства, но и стала частью повседневных практик. Распространенным стало общее восприятие иностранцев как главных виновников обрушившихся на Германию проблем: они превратились в козлов отпущения, удобный объект для недовольства, что создавало им дополнительные сложности при найме жилья или поиске работы.
Поэт-сатирик Жак Нуар (настоящее имя – Яков Окснер) долго не мог снять комнату (“Иностранцам не сдаем”), а когда наконец снял, иронизировал над отношениями с немцами в стихах, обращенных к воображаемой квартирной хозяйке «фрау Шульц»:
«Фрау Щульц, у вас суровый профиль,
Вы порой глядите палачом.
Правда, снова вздорожал картофель,
Но, ей Богу, я тут ни при чём…»
«Фрау Шульц, мы с вами не герои,
И не нам пронзить судьбу мечом –
… Если сахар вздорожает втрое –
То, клянусь, что я тут ни при чем».
Доходило и до прямых призывов к насилию. Бывший чиновник министерства юстиции Николай Николаевич Чебышев вспоминал, как берлинцы прямо на улицах требовали: Ausländer muss man an die Wand! Man muss damit ein Ende machen (“Иностранцев надо поставить к стенке, с этим надо покончить”)».
Некоторые от слов переходили к делу, тем более что ксенофобские выходки происходили практически без общественного порицания и при полном осознании того, что полиция на стороне немцев. К началу ноября 1923 г., когда на пике гиперинфляции цена буханки хлеба достигла 80 миллиардов марок, в городе останавливались заводы, а на многих предприятиях хлебом стали выдавать зарплаты, в Берлине в еврейском квартале случился первый погром. Громили магазины и квартиры, грабили и избивали людей.
Неслучайно еврей Симон Дубнов особенно остро чувствовал атмосферу «ненависти и злобы». Однако насилие на почве ксенофобии угрожало всем чужеземцам – евреям, полякам, китайцам, русским, американцам…. Илью Эренбурга в берлинском трамвае обозвали «польской собакой». Деятеля американской YMCA (волонтерская организация «Ассоциация христианской молодежи») профессора Томаса Уиттмора, заботившегося о русских студентах, какой-то немец на улице сильно толкнул и назвал «проклятым иностранцем» (verfluchter Ausländer). Случившееся стало для Уиттмора «последней каплей» – после этого он принял решение покинуть Германию.
Певец Александр Вертинский помнил об этом и спустя несколько десятилетий: «Ферфлюхтер ауслендер!» (…) – слышалось на каждом шагу в трамваях, автобусах и магазинах, злобные взгляды обшаривали вас с головы до ног: немцы считали иностранцев виновниками своего падения и бессильно шипели от злобы и ненависти к ним». Осенью 1923 года проблема оскорблений в адрес случайных иностранцев на улицах начала обсуждаться уже и в немецкой прессе, стали звучать призывы прекратить травлю и нападения.
Оскорбления и угрозы были лишь верхушкой айсберга. Распространенной практикой стала экономическая дискриминация по национальному признаку как со стороны потребителей, так и со стороны конкурентов. Уже с 1919 года националисты призывали немцев покупать «только у немцев!» (впоследствии этот лозунг превратится в «Немцы, не покупайте у евреев!»). Особенно громко звучали воззвания Немецкого народного союза обороны и наступления (DVSTB – Deutschvölkischer Schutz- und Trutzbund) – политического антисемитского объединения, в 1922 году насчитывавшего 180 тысяч членов.
Потребительский бойкот и другие методы дискриминации широко практиковались против всех иностранцев, но затрагивали и русских. Когда юный Виктор Александров пытался продавать бытовую электротехнику, быстро выяснилось, что «патриотически настроенные буржуа не покупали технику у иностранца…».
Мешали проникновению на немецкий рынок услуг иностранцев некоторые немецкие врачи и даже деятели культуры. Художнику Леониду Пастернаку (отцу писателя) не раз давали понять, что он конкурент, а не коллега немецким художникам. В 1928 году ему не удалось выставить в Национальной галерее свою работу, несмотря на одобрение отборочной комиссии: нашлись протестующие, возмущенные тем, что место не получат видные немецкие художники.
Национальные позиции отстаивали коллективно. В 1919 году Союз немецких сценических деятелей написал в полицию донос на русский театр «Голубой сарафан», работавший без лицензии. Председатель Союза немецких драматургов тоже обращался 15 ноября 1919 году к берлинскому полицай-президенту: «Русский театр наносит тяжёлый ущерб немецким. Поэтому мы просим запретить дальнейшую деятельность этого русского театра и не допускать основания новых». Для культурных кругов, отчасти даже русофильских, этот эпизод был скорее исключением, но мотивы доноса в полицию весьма характерны. После доносов и проверок театр закрылся, дав всего четыре программы.
В прусском правительстве тоже хватало людей, разделявших реакционные настроения. Это видно по эмоциональному языку официальных документов, в которых текущие проблемы описываются с позиции национальных интересов. В начале 1923 года чиновники прусского министерства внутренних дел объясняли враждебность к иностранцам в немецком народе «сложностями с питанием и жильем», а также «политическим изнасилованием Германии». Ответить на это предполагалось, как и прежде, стимулированием оттока иностранцев: «Полиция прилагает усилия, чтобы вытолкнуть [ausschieben] нежелательные иностранные элементы и предотвратить новый приток».
Раздражение берлинцев не было направлено специально против какой-то одной группы, например, русских. Это неоднократно подчеркивали немецкие официальные лица и признавали сами эмигранты. В их среде время от времени возникали слухи о якобы готовящихся против них репрессиях и массовых высылках. Полиция развеивала их.
К примеру, в 1921 году чиновник полиции Бернхард Вейс уверял корреспондента «Руля» С. Левина, что все слухи о специальных репрессиях являются вымыслом, и усиление контроля и проверок документов имеет в виду обнаружение только «обременительных иностранцев» (lästige Ausländer) – тех, кто нарушает условия пребывания в Германии.
Беженцы из России, как одна из многих групп иностранцев в Берлине, попали под горячую руку в стране, переживающей тяжелейший кризис. Притом, что русской эмиграцией в целом полиция была довольна. В начале 1924 году Бартельс, выражая позицию правительства, сказал в интервью «Рулю», что, по его мнению, «эмигранты сохраняют полную лояльность и не злоупотребляют гостеприимством», и в отличие от «русских коммунистов» не вмешиваются во внутреннюю политику Германии.
Чиновник, однако, в унисон со своими коллегами заявил, что так как «приезжающие из Польши ремесленники и торговцы [имеются в виду и поляки, и «восточные», то есть польские евреи – прим. К.К.] отнимают хлеб и жилище у наших коренных немцев, а другие иностранцы занимаются бешеной спекуляцией», то полиция по-прежнему должна «против этого бороться».
Русские газеты, в свою очередь, старались демонстрировать понимание и стремление к сближению с немцами. Еще сильны были благодарность к приютившей эмиграцию стране и сочувствие её бедам: «Если даже хозяева иной раз прикрикнут, не следует на них обижаться. Мы, русские, это понимаем и не обижаемся».
Правительство искало эффективный способ радикально снизить число иностранцев в городе, но к концу 1923 года проблема решилась сама собой. Иностранцы начали уезжать сами. Если в сентябре 1921 г. в Берлин приехало более 127 000 иностранцев, то в декабре 1923-го – менее 5000. По оценке все того же Бартельса, высказанной им в феврале 1924 года, за несколько месяцев с конца 1923 году Берлин покинуло до 40% русских. Бегство продолжалось всю осень, зиму и весну.
Одну только представлявшую эмигрантов в Германии Русскую Делегацию об отъезде уведомило восемь тысяч человек. Глава отдела Русского общевоинского союза генерал А.А. фон Лампе назвал это «массовым психозом драпа»: за несколько месяцев уехало около семисот членов организации.
Главных причин «драпа» было две. Первая и главная – это резкая стабилизация марки в результате денежной реформы, что сделало жизнь в Германии менее выгодной для иностранцев. Вторая – именно враждебность к иностранцам. Для некоторых, как в упомянутом выше случае профессора Уиттмора, это имело решающее значение. Комментируя отъезд многих своих коллег из Берлина, один из русских студентов сказал: «Понятие “иностранцев” в Германии унизительное; иностранец считается врагом».
После денежной реформы и стабилизации новой марки немецкая экономика начала постепенно выздоравливать. Период 1924 – 1928 гг. иногда даже называли «золотым» в истории Веймарской республики. Отъезд множества иностранцев снял напряжение. Берлин утратил роль крупнейшего центра русской эмиграции: эмигранты разъехались в Париж, Прагу, другие города Европы и Америки, а некоторые и вернулись в Советский Союз. Прекратились облавы и высылки, полиция смягчила политику выдачи разрешений на пребывание, эмигранты отмечали, что у берлинцев «заметно убавилось раздражение».
К 1927 году германские власти даже распространили «право на бедность» (то есть на получение пособий по безработице) на работающих иностранцев. Тем не менее прав на «кризисные пособия» и другую помощь немецкого государства даже эмигранты-налогоплательщики так и не получили. Остались в силе и другие правовые ограничения, касавшиеся браков, доступа к суду и работе, а также обязанность регулярно продлевать удостоверения личности. Общий неблагоприятный тон политики в отношении иностранцев сохранялся все 1920—1930-е гг.
Как часто бывает в истории, некоторые современники сделали наблюдения, которые позже стали выглядеть пророческими. Малоизвестный репортер берлинской газеты «Накануне» Борис Шенфельд размышлял в начале 1924 года, к чему может привести Германию деятельность политиков и газет, распалявших ненависть к иностранцам:
«В германской печати и в широких слоях бюргерства сплощь да рядом не делалось почти никакого различия между иностранцем и так называемым “обременительным иностранцем”. Смешивая причину со следствием, немцы взирали чуть ли не на каждого иностранца с раздражением и озлоблением, которое нередко выливалось в весьма одиозные формы. Всем памятны печальные инциденты, оскорбления, которым подвергались отдельные иностранцы в трамвае, на собраниях и на улицах. Реакционная пропаганда пожинала плоды: кровавые еврейские погромы, имевшие место прошлой осенью в самом центре Берлина, показали, до чего могут довести ядовитые семена травли даже такой высоко-культурный народ, как немцы».
____________________________________
Книга Константина Котельникова «Бесподданные: Как жили русские эмигранты в Берлине 1919 — 1933» доступна:
В Европе и США