Кто защитит заводы от дронов? Что происходит с ВТБ? С фронта — в бизнесмены | Экономика после войны

Екатерина Мереминская: Всем привет! Вы на канале The Insider Live, а это передача «Пушки или масло», где мы обсуждаем экономические новости недели. Этот выпуск, как и все предыдущие, подготовил для вас экономист и эксперт NEST Center Сергей Алексашенко.

Сергей Алексашенко: И как всегда, свои вопросы задает Екатерина Мереминская, экономический редактор проекта The Insider. Катя, добрый день. Какие у вас заготовки на сегодня?

Екатерина Мереминская: В прошлый раз я просила вас, уважаемые зрители, написать, есть ли среди вас владельцы акций группы компаний «Южуралзолото». Судя по комментариям, таких среди вас нет. Никто не хочет покупать. Но должна сказать, что не интересуетесь этим активом не только вы, но и вообще инвесторы в России, потому что продать его опять не получилось. Сергей, с чем это связано? Что происходит? Почему? Ну, хорошая же компания. Что не покупают?

Сергей Алексашенко: Мне кажется, что не покупают ровно потому, что Владимир Путин никому не приказывает это сделать. То есть, вот неким случайным образом прокуратура нашла некоего случайного депутата, который абсолютно понятным коррупционным образом создал себе компанию. Компанию конфисковали решением суда, и теперь ее надо продать. Но постольку поскольку некие вредители — Алексашенко и Мереминская — подняли волну, что продавать надо по закону и что отдавать, как агрокомплекс «Лабинский» банку ВТБ, просто так непонятным людям, да еще с переплатой, не положено, то Минфин заставили соблюсти все процедуры, но при этом кому продавать, не сказали. По какой цене продавать не сказали. И, судя по всему, потенциальных покупателей не очень много, и мы даже можем их назвать. Один из них, который звучал в самом начале, когда вся эта история начиналась, — было подозрение, что это Газпромбанк, потому что у него было в портфеле там, по-моему, 22% акций этой компании. Докупив еще 60% можно было стать владельцем контрольного пакета и управлять. Но, видимо, Газпромбанк не рассматривает для себя возможности управления таким бизнесом добычи золота. Ну, неохота геморроиться, что на самом деле можно объяснить. Непрофильный бизнес он и есть непрофильный бизнес, он ресурсов съедает у тебя достаточно много, особенно если нужно интегрировать абсолютно, что называется, стоящее в стороне и далеко. Газпромбанк поджатый, корпоративный, очень сильно завязанный на газпромовские интересы, но не столько компании, сколько высшего руководства, на всякие финансовые схемы, финансовые операции. Короче говоря, не его это дело. И вообще он и акции «Южуралзолота» покупал в расчете на то, что кто-то выкупит контрольный пакет и тут Газпромбанк ему впарит свои акции по завышенной цене. Ну, потому что, покупая 60%, вы должны сделать оферту всем остальным держателям акций. И расчет был на то, что цена акций будет достаточно высокая.

Соответственно, Газпромбанк выпадает, и остается «Уральская горно-металлургическая компания» Искандера Махмудова, которая рядом расположена и которая вроде занимается горно-металлургическим бизнесом. Но зачем переплачивать за то, что тебе может достаться по дешевке? Постольку поскольку фактически он является единственным покупателем, то он решил поиграть у Минфина на нервах. «Попробуйте мне продать. Уговорите, что мне это у вас нужно купить. Я же понимаю, что вам нужно продать». 

Ситуация в какой-то мере напоминает то, что мы обсуждали в прошлый раз — ситуацию с российским газом с Ямала, который Путин хочет продать Китаю. Газ у Путина есть, и в этом никто не сомневается, и газа много. А Китаю он не то, чтобы очень нужен. То же самое и здесь. УГМК — это нормальная компания, хорошая компания, зарабатывает приличную прибыль, позволяет Махмудову со товарищи инвестировать во всякие профильные и непрофильные смежные активы. Сказать, что прямо кровь из носу нужно это «Южуралзолото» — да нет. Если дадите по дешевке, то мы возьмем. А если хотите, чтобы мы заплатили много, то мы не будем. Ищите другого дурака. Вот Минфин и ищет. Когда есть продавец, которому обязательно нужно продать, но покупатель всего один, а ему, в общем, покупать не то, чтобы обязательно, то продавец проигрывает. Он должен как-то ползти на коленях и умолять: «Избавьте меня от этого актива». Судя по всему, это сейчас и наблюдается. 

Это уже вторая попытка продать «Южуралзолото» за половину цены, и она увенчалась неудачей. Теперь Минфин, я так понимаю, будет продавать за 10% стартовой цены. Посмотрим, что будет дальше. Может быть, все-таки они как-то договорятся с Махмудовым, и тот у них заберет. Или за 10% шальной покупатель найдется и скажет: «Ну, слушайте, за 10% уже сам Бог велел». Даже если это ворованное, даже если там риски, даже если там иски Генпрокуратуры, кредиторов. В общем, 10% — это не такая высокая цена.

Короче говоря, ситуация вполне прозрачная. Раз забрали, надо продавать. Путину всё равно, кто купит и по какой цене, — продадут это за 50 млрд рублей или за 30 млрд... Ну, 20 млрд рублей для Путина разницы точно не сделают. На это дело он никаких указаний не дает.

Екатерина Мереминская: Будем следить, и вы оставайтесь с нами. Будет продолжение этого сериала передачи УГМК в хорошие или в плохие руки.

По следующей новости я хотела с вами посоветоваться, потому что на этой неделе разные СМИ написали, что россияне понесли свои деньги на брокерские счета и что там какой-то установлен рекорд. Чуть ли не триллион рублей за один месяц туда занесли. Можно ли делать какие-то выводы из таких данных или нужно смотреть на какие-то другие показатели, чтобы понять, как россияне сейчас взаимодействуют с фондовым рынком?

Сергей Алексашенко: Я часто говорю о том, что на основании одного месяца никаких долгосрочных выводов делать нельзя. Если в одном месяце что-то случилось, то нужно как минимум посмотреть, что было за предыдущие 5, 6, 10 или 15 месяцев. И посмотреть, насколько это вписывается в траекторию, в тенденцию, и насколько всё ломается. Это первое. Второе, когда вы оцениваете какой-то показатель, нужно постараться собрать максимум информации. В данном случае вы говорите об интересе россиян к фондовому рынку и к ценным бумагам. Для всех интересующихся Центральный банк ежемесячно выпускает достаточно подробную табличку, где рассказывает вообще обо всех активах населения. Он дает, с одной стороны, картинку, сколько активов у населения по группам — наличная валюта, наличная иностранной валюта, депозиты в российских банках, текущие счета, акции, акции резидентов, нерезидентов и так далее. Огромная таблица. С одной стороны, он дает фотографию, сколько было на первое число каждого месяца, а с другой стороны, на второй страничке другая табличка и почти аналогичная — это приток. Грубо говоря, куда в этом месяце население свои деньги вкладывало. И можно посмотреть, как забирали с текущих счетов и увеличивали количество наличных, забирали с депозитов, которые срочные, и вкладывали куда-то в фондовый рынок. Когда вы возьмете эту табличку, то там увидите, что, вообще говоря, брокерские счета или перечисления на брокерские счета — это одна из опций того, как россияне могут направить свои деньги на фондовый рынок.

Если у вас приросли остатки на брокерских счетах, это еще само по себе ничего не значит. Они могли снизиться, потому что за этот месяц у вас остатки на брокерских счетах снизились, но за это же время вы купили там акций больше, облигаций больше, ПИФов больше и так далее. И поэтому, когда вы всё это дело просуммируете, то увидите, что никаких особых рекордов россияне не установили в марте и в первом квартале в целом. Пока статистика ЦБ заканчивается первым кварталом. В общем, ничего удивительного не произошло. Если что удивительное случилось, так это резкое падение депозитов. Но мы это хорошо тоже можем объяснять тем, что, с одной стороны, экономика перестала расти и россиянам нужны деньги. С другой стороны, ставка по депозитам быстро снижается и, видимо, у какой-то части депозитов срок заканчивается, и россияне находят им другое применение, например, увеличение наличных денег и денег на руках, поскольку банкоматы выходят из строя. И уже не говоря о пунктах продажи, которые с интернетом могут вам сказать: «Карточки у нас сегодня не принимаются». Короче говоря, сама по себе позиция, одна единственная строчка из этой таблицы ЦБ того, сколько денег пришло на брокерские счета, точно не дает всей картины.

Екатерина Мереминская: Мы можем сказать, что снижающаяся ставка Центробанка как-то заставляет людей чаще думать о том, чтобы купить ОФЗ, например, или какие-то акции?

Сергей Алексашенко: Пока нет. Если вы посмотрите на график, — посмотрите на него — и поймете, что никаких принципиальных изменений не произошло опять. Вы рисуете график ежемесячный, после этого вы делаете хотя бы трехмесячное сглаживание и скользящее среднее, потому что один месяц от другого отличается. В декабре получают бонусы, в январе много выходных и рынки работают плохо, либо россияне уходят в загул, запой и застой и им не до фондового рынка.

Снижение ставки никоим образом не повлияло на стремление россиян участвовать в фондовом рынке. Там, если я помню правильно, как раз пик пришелся на момент повышения ставки. Там был какой-то огромный приток денег населения на фондовый рынок как раз в тот момент, когда ЦБ повышал свою ставку к 16% и даже к 21%. Это вот были такие пиковые вложения, но это было видно из других таблиц, потому что ЦБ дает регулярно разбивку о том, кто покупает и кто продает разные финансовые инструменты на рынке — кто покупает акции, кто покупает облигации, кто покупает валюту. И после начала войны главным покупателем акций стало российское население. Нерезидентов просто выкинули с рынка и запретили продавать. Им сказали: «Если продадите, то все ваши рубли мы заморозим на счетах типа „C“». Банки боятся, потому что если они продадут, то продадут с убытком. И вот населению начали впаривать акции, а население начало играть — накупит всего, и цены взлетят, потом кто-то продаст, и цены летят вниз. После того периода на рубеже 2023–2024 годов, когда был всплеск, ситуация, насколько я понимаю, стабилизировалась, и никаких очевидных трендов сегодня не видно.

Екатерина Мереминская: Следующий вопрос про «Объединенную судостроительную корпорацию». Она может получить порядка 93 млрд рублей. Это дивиденды от государства, полученные от банка ВТБ. Но там они зачисляются как раз к ОСК. Казалось бы, это много, но на самом деле это в 2,4 раза меньше, чем год назад. В связи с этим вопрос — может ли это сказаться на гособоронзаказе, ведь ОСК делает не только обычные суда, но и военные корабли?

Сергей Алексашенко: Я не думаю, что есть какая-то связь между этими деньгами, которые государство отдаст в ОСК, и гособоронзаказом. Есть мухи, есть котлеты. ОСК выполняет гособоронзаказ, который финансируется из бюджета, строит всевозможные военные суда и корабли: большие, маленькие и средние. Там технология определения цены — себестоимость плюс 1%. Каждый раз при строительстве какого-то корабля судостроители приезжают в Минфин, приезжают на военно-промышленную комиссию, в Минэкономики и рассказывают о том, чего, где и по какой цене купили, показывают все чеки, распечатки, и им фиксируют цену. На этом они не то, чтобы сильно зарабатывают. Один процент к себестоимости — это не очень много. Нужно еще налоги заплатить на прибыль. Короче говоря, это не то, чтобы сильно прибыльный заказ, особенно если вдруг там в какой-то момент не хватило денег. Сейчас этого меньше. В кредит должны брать, потому что сейчас конечные производители военной продукции получают авансы и у них этой проблемы нет. На оборонзаказе это никак не скажется. 

Другое дело, что уже года два назад ОСК государство пыталось разными способами сделать нормальной бизнес-корпорацией, чтобы она как-то работала, чтобы прибыль зарабатывала. То же самое с «Авиастроительной корпорацией». Но никак не получается. С государственным бизнесом как-то плохо. Меняли директоров, меняли менеджмент, искали проворовавшихся, но ничего не помогает. Ну, и в конечном итоге решили — у нас есть банк, который специализируется на всяких таких схемах, называется ВТБ, вот пусть он этим и занимается. Они сначала с жадностью схватили этот кусок пирога, думая, что на этом можно что-то заработать. Но когда они провели аудит, то поняли, что дела действительно плохи по разным причинам, и сказали: «Ну хорошо, мы готовы этим заниматься, но дайте нам денег». На что министр финансов сказал: «Денег нет, и вы держитесь. Делайте, что хотите, держитесь без денег». В конце концов, нашли такую компромиссную схему — что ВТБ будет платить дивиденды, а поскольку государство в настоящий момент является владельцем 74% акций ВТБ, то практически получается, что 3/4 дивидендов получает государство. И есть такая договоренность, что это будет отправляться на поддержку штанов судостроительной компании. Понятно, что укрепление финансового состояния и решение проблем ОСК или какие-то инвестиции — они косвенно будут влиять на эффективность выполнения гособоронзаказа, но вот такой прямой связи в виде уменьшения стоимости гособоронзаказа нет.

Екатерина Мереминская: А что вообще сейчас происходит с банком ВТБ? Вот он на этой неделе выставил отчетность за четыре месяца, и там какая-то странная картина, потому что вроде как всё неплохо в апреле, а если смотреть за четыре месяца, то похуже.

Сергей Алексашенко: Но если смотреть за год, то вообще никак. Когда вы смотрите на банк, у которого за год активы в рублях выросли на 3%, и это при том, что инфляция, если брать дефлятор ВВП, составила 6,5%. Выясняется, что как доля ВВП активы банка ВТБ сжались. Они росли медленнее, чем инфляция. Это означает, что спроса на банковские кредиты и спроса на банковские инвестиции в экономике нет. И в этом отношении, наверное, ничего удивительного нет, потому что экономика в состоянии рецессии, и сколько военно-промышленным комплексом ни поддерживай российскую экономику, дела всё равно — плохо. Сказать, что там банк ВТБ чем-то особо отличился? Да нет. Смотришь на сводный баланс банков или крупнейших банков, и картина примерно одинаковая. Расти некуда, спроса на кредиты по таким ставкам нет, а последние месяцы еще и население перестало нести деньги в депозиты. Какое-то время был номинальный прирост депозитов за счет того, что проценты там были очень большие, и у банков арифметически начисленные проценты остаются в банке, и за счет этого депозиты населения росли. А сейчас они перестали расти. Может, даже и есть спрос на кредиты, но денег нету. И мы видим, что ни ВТБ, ни в целом банки даже и госбумаги уже не покупают, потому что не на что покупать. 

Банк ВТБ — такое зеркало состояния российской экономики. Мне кажется, что с банком ВТБ происходит и другая история, связанная с допэмиссией. И это типично мутная история, связанная с госактивами, когда ни с того ни с сего сначала ВТБ объявил о том, что они создают партнерство с Wildberries, покупая 5% финансовой инфраструктуры компании, даже не самой Wildberries, а финансовой структуры банка и каких-то других непонятных финансовых активов. А потом сказали, что для этого им нужно провести допэмиссию, выпустить 49% акций, имеющихся в обращении, то есть в полтора раза увеличить количество акций. И все деньги пойдут на этот проект. Все акционеры, я так понимаю, присели, потому что никто не понял. «Вы же нам только что сказали, что покупаете маленький кусочек и, в общем, деньги вам для этого не нужны». А когда выясняется, что в апреле председатель банка Костин говорит: «В 2027–2028 году нам нужно 700–800 млрд рублей нарастить капитала, чтобы выполнять требования Центрального банка», — а тут выступает его первый заместитель, который говорит: «Мы собираемся привлечь 300–500 млрд рублей, но это не для того, чтобы капитал нарастить, а для того, чтобы всё это вбухать в инфраструктуру Wildberries»... Самое смешное, что именно эти два человека, Костин и Пьянков, подписывают финансовую отчетность ВТБ, которая публикуется. Их бы к следователю отправить. Я люблю, когда следователь задает одни и те же вопросы разным товарищами, а они начинают путаться в показаниях.

Смотришь на финансовую отчетность банка ВТБ — и да, она на фоне общего состояния российской экономики не такая плохая. Но история с дополнительной эмиссией абсолютно мутная. Никакого авторитета ни банку ВТБ, ни главному акционеру, российскому государству, это не добавляет.

Екатерина Мереминская: Вы сказали, что ВТБ — это зеркало экономики. Сейчас еще посмотрим в то, что отражает ВТБ, потому что вышли данные по промпроизводству за апрель, и они расходятся. Если Росстат говорит, что в апреле промышленное производство выросло почти на 2%, то «Центр макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования» Дмитрия Белоусова считает, что промышленность выросла только на 1,5%. А если посмотреть на подсчеты Высшей школы экономики, то получается, что там не рост, а снижение ближе к 2%. Кому верить? Что на самом деле произошло в апреле с российским промпроизводством?

Сергей Алексашенко: Проще всего объяснить данные Высшей школы экономики. Они достаточно давно, уже года два назад заявили о том, что они динамику промышленного производства оценивают без участия военно-промышленного комплекса. Они говорят, что имеющейся информации о том, что там происходит, мало, ситуация абсолютно непрозрачная и абсолютно мутная, и поэтому они дают свою оценку гражданского сектора промышленности, где имеется информация, которую можно перепроверить.

Данные Высшей школы экономики показывают, что гражданский сектор промышленности — он загибается. Да, в апреле было некоторое ускорение, но я бы на это не стал сильно обращать внимание, потому что во всех этих вот технологиях статистического сглаживания, сезонности и календарного графика последний месяц всегда может давать очень сильные искажения. И я не исключаю, что когда мы увидим с вами данные за май, то апрельские данные могут быть пересмотрены в лучшую сторону. В этом отношении последний месяц — он сильно перетягивает, что в одну, что в другую сторону. Если он показывает рост, то рост может быть слишком сильным. Если он показывает спад, то спад может преувеличиваться. Поэтому нужно всегда посмотреть месяцем позже и понять.

«Центр макроэкономического прогнозирования» Белоусовых дает общую промышленность с участием ВПК и дает промышленность без участия ВПК. Понятно, что имея доступ к Министерству обороны, а также к бывшему министру экономики и первому бывшему вице-премьеру, ты имеешь доступ ко всем данным Росстата, включая данные по военно-промышленному комплексу, поэтому центр Белоусовых может сделать такую оценку. Мы видим, что оценка центра Белоусовых в части гражданской промышленности не сильно отличается от данных Высшей школы экономики, то есть траектория одна и та же. Кто-то чуть выше, кто-то чуть ниже, но два центра дают абсолютно похожие оценки — гражданский сектор промышленности загибается. Он в состоянии рецессии, и Росстат этого не отрицает. Вы смотрите на данные Росстата по отдельным видам продукции. Там 125 видов продукции дается. Если вы берете только обрабатывающую промышленность, то две трети вот этих товарных позиций год назад, в первом квартале 2025-го, снижались. И в первом квартале 2026 года тоже. Спад начался не сегодня и, видимо, не сегодня он закончится.

Я обращаю внимание на то, что данные Росстата, когда сезонные и календарные сглаживания проводятся, и данные центра Белоусовых по всей промышленности с участием ВПК сильно расходятся в том плане, что центр Белоусовых дает более консервативную оценку. Если мы смотрим на данные братьев Белоусовых, то получается, что весь плюс, который дает военно-промышленный комплекс, съедается тем минусом, который дает гражданский сектор промышленности. Плюс на минус дает ноль. А что касается кривой, то это судорожные колебания чуть выше и чуть ниже, и они показывают стагнацию в промышленности.

Мне кажется, что это соответствует тому, что мы слышим от официальных министров, то есть от министров правительства, вице-премьеров, от премьер-министра, от Путина — что в промышленности дела обстоят плохо. И когда Росстат на этом фоне показывает, что у нас продолжается устойчивый рост, то мне интуитивно кажется, что все-таки Росстат подкручивает что-то. Опять же, не хочу сказать, что он специально подкручивает. В авторитарной политической системе нормальный экспертный диалог невозможен, и нельзя провести открытую дискуссию на YouTube-канале, которая соберет миллионы зрителей, когда с одной стороны братья Белоусовы, а с другой стороны Росстат начнут рассказывать о своей методологии. Все заснут там через пять минут, потому что количество непонятных слов будет настолько большим, что все умрут. Но провести нормальную профессиональную дискуссию и понять, в чем разница, обсудить подходы и объяснить: «Ребята, вот у Росстата данные идут лучше, потому что веса вот этих секторов выше. Календарный фактор учитывается по такой формуле, а в центре Белоусова вот такая. Поэтому смотрите, вы можете наложить формулу Белоусова сюда, и вы получите один график, вы можете наложить формулу Росстата — и получите свой график». По крайней мере, понятно, в чем разница. А так — есть две оценки, которые расходятся. Одна показывает стагнацию, другая показывает рост. Дальше, что называется, каждый зритель может самостоятельно сделать вывод, чему он верит или чьей оценке он доверяет больше. Мне кажется, что оценка братьев Белоусовых ближе к истине.

Екатерина Мереминская: Две сразу мысли у меня. Наверное, лучше коротко объяснить, почему мы так подробно обсуждаем промпроизводство. Это не весь ВВП, но это значимая его часть. Это значит, что у нас стагнация, и уже давно, в секторах, не относящихся к военно-промышленному комплексу, — именно в том, что касается производства и добычи. А в ВВП еще есть услуги...

Сергей Алексашенко: Услуги, госсектор, домашние хозяйства есть. Почему на промышленность мы обращаем особое внимание? Данные по промышленности выходят ежемесячно, в отличие от данных по ВВП, которые появляются ежеквартально и с гораздо большей задержкой. Кроме того, в данных по промышленности Росстат дает внутреннюю разбивку и по отраслям промышленности, и по каким-то конкретным товарным позициям. И там у экспертов больше пространства для того, чтобы давать какие-то свои оценки.

Действительно, доля промышленности в ВВП не очень высока, в России это порядка 20%, наверное. Кстати, нужно понимать, что в промышленность входит и добывающая промышленность, и обрабатывающая, и дальше там есть вот то, что называется снабжение электроэнергией, газом, горячей водой, а также водоочистка. Там четыре таких крупных сегмента. Промышленность — это тот сектор экономики, который наиболее очевидно реагирует на процентную ставку. Сфера услуг живет в значительной мере без использования кредита. А кредиты получают в основном промышленные предприятия, потому что у них долгий цикл производства, у них необходимость обновления оборудования, у них инвестиции долгосрочные. И промышленность гораздо сильнее среди всех секторов экономики, не считая населения, реагирует на процентную ставку. В этом отношении мы понимаем, какой эффект оказывает процентная ставка. Потому что, если мы будем смотреть с вами на динамику общественного питания, то есть, сколько население тратит на еду вне дома, то такое ощущение, что вообще никакого влияния процентной ставки нет. Или мы будем с вами смотреть на динамику сферы услуг. Например, финансовый сектор. Он то прет, то не прет. Связи с процентной ставкой там тоже у него особо нет. Или какие-то информационные и телекоммуникационные услуги. 

А промышленность очень четко показывает. Но ведь в конечном итоге промышленность является ядром экономики. Нет такой экономики, которая живет исключительно на сфере услуг. У вас всегда есть то, что называется материальное производство, промышленность, сельское хозяйство. Дальше у вас есть экспорт и импорт, что тоже услуги. Для того, чтобы что-то продать ненужное на внешнем рынке, нужно что-то ненужное добыть внутри страны — ненужную нефть для страны, ненужный металл произвести. Поэтому внимание к промышленности, безусловно, гораздо более высокое, чем ко всему остальному.

Екатерина Мереминская: Получается, что в России такая двухядерная экономика. Как вы уже неоднократно говорили, есть гражданское производство, а есть военный сектор. И гражданское производство стагнирует, а военный сектор даже не может его поддержать.

Это плавно меня переводит к следующему вопросу. Дело в том, что как раз руководитель этого «Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования», а по совместительству брат министра обороны Дмитрий Белоусов выступил на этой неделе с докладом, который красиво назывался «Роль ОПК в обеспечении макроэкономической устойчивости государства». Тут я как раз подумала, что, наверное, он будет рассказывать о том, как это ядро военной экономики вытянет всё остальное. Но нет, там речь шла о том, как будет функционировать экономика России после войны, когда война с Украиной закончится. Там, конечно, за скобками было, чем она закончится, будут ли санкции, будут ли репарации, но есть несколько интересных моментов, на которых я хотела бы остановиться. И первый — тоже не совсем экономический, а больше политический, но в своих предположениях Белоусов исходит из того, что уровень международных противоречий останется высоким, неопределенность потенциалов нарастает, новые конфликты в Евразии как высокой интенсивности, высокотехнологичные, так и низкой, более чем вероятны, и Россия в них, скорее всего, будет вовлечена. И поэтому ВПК достаточной мощности и гибкости необходим. Когда брат министра обороны такое заявляет, что мы можем говорить об уровне этого прогноза?

Сергей Алексашенко: Я бы сначала на шаг назад отступил. Мы в наших встречах несколько раз обсуждали тему, что будет с российской экономикой после войны. Какой эффект окажет прекращение военных действий? Очевидно, что сокращение армии и сокращение оборонзаказа приведет к рецессии в экономике. В этом отношении доклад Дмитрия Белоусова показывает, что эта тема интересует не только нас — с точки зрения дилетантов, которым интересно просто поговорить о чем-то, — но и правительство, и околоправительственных экспертов, которым является Дмитрий Белоусов. Это к вопросу о том, является ли путинская экономическая команда с экономической точки зрения профессиональной, или они такие лопухи и только думают о том, как бы набить свои карманы? Они профессиональные люди, и они смотрят вперед в данном случае и пытаются понять. Если вы посмотрите на эту презентацию Дмитрия Белоусова, то вы увидите, что там есть и сокращение армии чуть ли ни в два раза, и сокращение оборонзаказа, то есть все последствия прекращения военных действий он достаточно адекватно описывает. И я повторю, что это говорит о том, что эта проблема действительно является важной, она является значимой и об этом думают.

Второе — это предпосылка о военно-политической напряженности в мире. Но здесь есть у меня две мысли. Было бы смешно, если бы брат министра обороны в своей презентации написал: «Вы знаете, война в Украине показала, что наш военно-промышленный комплекс совершенно бессмысленный, бестолковый и производит не то, что нужно». Кстати, он написал, что госпрограмма вооружений на 2020 год была ориентирована на производство того, что не нужно. «Давайте его сократим и давайте положим под нож наш военно-промышленный комплекс», — было бы смешно от него это услышать. Соответственно, нужно было какое-то обоснование того, почему военно-промышленный комплекс нужно сохранять, нужно холить, лелеять и еще какие-то бюджетные деньги туда добавлять. В этом отношении, конечно, лучшего тезиса, чем сохранение международной напряженности не придумаешь. «Мы стоим на страже мира, но мы готовимся к войне». 

Второе размышление, когда я читаю эту презентацию и вижу напряжение между кем-то и кем-то, то я вижу там напряжение между слабеющей державой США и нарастающим влиянием новых игроков без упоминания, что это Китай. Но это именно та концепция, которая лежит в основе взглядов товарища Си на мировую экономику. Да, у него центральным ядром внешнеполитической доктрины является то, что США — это загнивающий Запад, что Америка постепенно теряет свою роль, свое влияние и свою силу, а на смену Америке идет Китай. И это вот такая историческая неизбежность и марксистско-ленинская теория. Весь марксистско-ленинской исторический материализм построен на том, что будет классовая борьба, классовые противоречия, загнивание одной формации и продвижение другой формации. В этом отношении китайская прогрессивная формация должна вытеснить бывшего гегемона с мировой арены. Собственно говоря, об этом товарищ Си прямо сказал на встрече с Трампом. Трамп, правда, ничего не понял, но это неважно. Главное, что окружающие всё поняли. В этом отношении вот такое повторение китайской доктрины, но без упоминания Китая, показывает, что на уровне профессиональных экспертов проблема усиления Китая все-таки беспокоит.

Если бы Китай был союзником, если бы Россия становилась новым лидером, то что бы мешало написать: «Россия и ее союзники укрепляют свое место и роль на мировой арене. Мы снесем этот гнилой Запад»? Есть некие новые силы, которые растут, но без упоминания, что за силы. В общем, есть какие-то трения и есть какие-то противоречия во взаимоотношениях Москвы и Пекина.

Екатерина Мереминская: Вы говорили, что будет какая-то версия смотреться смешно. Вот эта версия, когда говорят фактически довольно высокопоставленные эксперты, что Россия готовится к следующей войне, — мне совсем не смешно и даже страшновато.

Сергей Алексашенко: Нет, стоп. Россия не готовится к войне. Там про это не говорится. Там говорится, что напряженность будет нарастать и Россия не останется в стороне. Но поскольку напряженность будет нарастать на Дальнем Востоке, прилегающем к границам Китая, то нужно иметь тихоокеанский флот и укрепить базы во Владивостоке. Когда идет война у наших границ, расслабляться нам не с руки, даже если мы не будем прямиком участвовать в этой войне.

Абстрагируясь от путинского режима, абстрагируясь от братьев Белоусовых, с политической точки зрения — это позиция нормальная. Европе понадобилось три года, чтобы осознать, что когда война идет у ее границ, то расслабляться не надо. Они не напрягались три года — и тут их пробило на четвертый год войны, что пора уже напрячься. То, что российский дрон врезался в дом на территории Румынии, — это звоночек: «Ребята, война к вам приходит. Война вас затрагивает». Я бы не стал перегибать эту палку. Конечно, можно прочитать, что младший Белоусов рекомендует России готовиться к войне, но тогда не надо сокращать армию. Тогда вот есть противоречие. Если готовимся к войне, то армию не надо сокращать, а наоборот, ее нужно укреплять, холить, лелеять и еще денег давать. Поэтому я не думаю, что речь идет о том, что Россия должна готовиться к новой войне прямо немедленно.

Екатерина Мереминская: Второй пункт, который я хотела бы с вами обсудить, — это то, как будет развиваться российская промышленность, которую мы сегодня уже обсуждали, после наступления какого-то мира. Насколько я поняла, Дмитрий Белоусов предлагает оставить военную промышленность, но так, чтобы у нее было и мирное назначение, то есть, чтобы большинство товаров были двойного назначения. То есть можно и трактор, а можно и танк. Мне кажется, что что-то подобное практиковалось в СССР, и тогда, кажется, это было не очень успешно. Во всяком случае мирная часть немножко проседала. Согласны ли вы с этим? Видите ли вы перспективы у такого двойного производства?

Сергей Алексашенко: Вы абсолютно точно сказали, что это советская доктрина. И макароны калибра 7,62 мм — это даже не смешно. И вот это действительно было. И были тракторные заводы, построенные в 1930-е годы, которые могли производить трактора, а могли производить и танки. Но даже уже в 60-е, 70-е годы стало понятно, что военно-промышленный комплекс живет отдельной жизнью, а гражданская промышленность живет отдельной жизнью. И в Советском Союзе было очень жесткое разделение военных министерств и гражданских промышленных министерств. И когда при Горбачёве стали возникать проблемы конверсии и попытались загрузить предприятия ВПК производством какой-то гражданской продукции, то выяснилось, что они ничего не могут сделать. Когда вы всю жизнь делаете ракеты, а начинаете производить кастрюли, то инженеры как-то смотрят и думают: «Ребята, вы нас унижаете. Мы делаем такое, что оно летит хрен знает куда и уничтожает черт знает сколько, а вы нам говорите кастрюли делать». 

Выяснилось, что у предприятий ВПК не было никаких секретных технологий, ни тайных знаний. То, что Белоусов вытягивает этот тезис, — мне кажется, что единственное объяснение этому в том, что нужно продолжать давать деньги в военно-промышленный комплекс, и что есть мечта, что он будет нас вытягивать. Оставь надежду всяк входящий. Я думаю, что ничего похожего не случится. В этой презентации у Белоусова есть замечательная фраза: «Мы гонку в микроэлектронике проиграли, так давайте забудем об этом и сразу всех обгоним, например, в искусственном интеллекте или в биотехнологиях». Ребята, вы проиграли базу, а теперь хотите на втором этапе обогнать всех?

Это фантазии. Я к этому отношусь как к выступлению премьер-министра Советского Союза на каком-то съезде КПСС, который докладывает о том, как у нас всё хорошо будет, если наши планы реализуются. Правда, когда он выступает с отчетом, он говорит о том, как всё это херово, но будет очень хорошо. Поэтому это абсолютно агитационная часть его презентации, и она настолько далека от действительности, что даже смешно. Как и любой российский министр, он не может выйти и сказать: «Ребята, у нас всё плохо. У нас всё херово, мы ничего не можем сделать. Да и вообще нам нужно срочно сдаваться, подписывать мирное соглашение, соглашаться на репарации и интегрироваться в западные экономические структуры». Он этого всего сказать не может и поэтому начинает всякую байду гнать про товары двойного назначения. Уже никто давно в мире не занимается товарами двойного назначения. Уже никто не говорит о том, что нужно какие-то военные технологии перетаскивать в гражданский сектор. Всё наоборот — сначала развивается гражданский сектор, а потом военные постепенно как-то в это дело втягиваются. Вот мы смотрим там на те же самые системы искусственного интеллекта. Они же появились в гражданском секторе и в абсолютно гражданских компаниях, и только после этого там Пентагон и другие министерства обороны начинают думать: «О, классно! Да мы же тоже у себя можем это использовать». Идея о том, что ВПК может быть технологическим и промышленным двигателем экономики — это идея из далекого прошлого.

Екатерина Мереминская: Вот интересно, когда произошла эта перемена? Интернет, например, был изобретен для военных. Многие технологии тоже сначала были именно в военных целях разработаны. В XXI веке всё переменилось?

Сергей Алексашенко: Нет, все переменилось в XX веке. Интернет, во-первых, разработали не для военных, а для ЦРУ. Это была система связи с разведчиками, которые были во всем мире. Она действительно возникла, и она работала в интересах американской разведки. Чипы тоже были созданы для межконтинентальных баллистических ракет — как система наведения. Но дело в том, что когда они работали в ракетах, у них никакого применения в гражданской промышленности в тот момент не было. И все производители этих чипов, их было не очень много, они загибались, потому что заказ маленький и развивать их никому не хотелось. И ровно в тот момент, когда чипы ушли в гражданский сектор, когда американское правительство разрешило всё это дело использовать, вот тут, что называется, дело поперло, и выяснилось, что у чипов есть огромное применение в гражданских секторах. И уже очень быстро, где-то в 70-е годы качество и продвинутость чипов, которые используются в гражданском секторе, на порядок обогнало то, что нужно военным. Им вот эти все передовые технологии не нужны. Технологии двадцатилетней давности более чем их устраивают. 

Поэтому вопрос о том, кто придумал или кто создал чип, или кто создал интернет — ну да, это было в конце 50-х — начале 60-х годов по заказу ВПК. Но экономическим фактором, фактором двигателя экономики это стало в гражданском секторе. Я же не случайно делаю упор на то, что американское правительство разрешило использовать эти наработки. Там понадобились какие-то годы, потому что интернет появился в первой половине 60-х, и только в начале 90-х он стал приходить в гражданские сектора экономики. И тогда еще понадобилось 10–15 лет для того, чтобы понять, а для чего всё это дело нужно, то есть не просто развлекаться, не просто на порносайты заходить, но и в бизнесе использовать. 

То, что в российском ВПК могут существовать какие-то технологии, разработанные 20–30 лет назад? Ну да. Мы с вами даже не очень понимаем, какие там технологии есть. Но если они закрыты внутри ВПК, и вы говорите Чемезову: «Чемезов, найди там 20-летней давности технологию и на основании ее что-нибудь сделай для населения». У него нет такой задачи. Он не понимает, что населению нужно, не понимает, какой спрос, не понимает, какие товары, как их продвигать. Но при этом ему государство не разрешает отдать всё это дело в гражданский сектор. Оно не разрешает ему сказать: «Ребят, вот, посмотрите. Есть куча патентов, приходите, забирайте, ничего нам не надо. Бесплатный открытый доступ для всех российских компаний. Для иностранцев, пожалуйста, мы сохраняем лицензионные сборы, но российские компании — вот вам доступ ко всем патентам. Пытайтесь сделать хоть что-нибудь». Российский ВПК сидит на них как собака на сене. Ну, что там может быть? Кастрюли и всё.

Екатерина Мереминская: Некоторые кастрюли, кстати, иной инженер еще не разработает. Я помню, что были сверхтехнологичные кастрюли, которые продавались в моем детстве. Их не было в России, они были зарубежные, и они казались каким-то чудом техники. Но, это отступление.

По поводу двойного назначения — не только у промышленности, но и у людей. Белоусов надеется, что такое будет, он очень хорошо отозвался о тех, кто придет, отвоевав и поубивая достаточно людей в Украине. Он пишет: «Участники СВО — наиболее пассионарный и потенциально социально активный слой российского общества. Если возникнут приемные слоты для возвращающихся — высокие доходы, социально одобряемая деятельность, полезная для общества — этот слой может стать новым социальным локомотивом. Возникнет, помимо прочего, новая волна предпринимательства. Если нет, то возможен серьезнейший социальный кризис», — добавляет Белоусов, немного трезво оценивая ситуацию.

Насколько люди, вернувшиеся с войны, когда-нибудь в истории становились хорошим двигателем для экономики? Мы можем посмотреть на ветеранов вьетнамской войны. Было ли так с ними? Удалось ли кого-то интегрировать, стал ли кто-то пассионарным предпринимателем? Или был ли какой-то скачок в Российской империи, когда солдаты, победившие Наполеона, вернулись в сгоревшую Москву?

Сергей Алексашенко: Когда русские офицеры вернулись, победив Наполеона в 1815 году в Париже, они через 10 лет устроили восстание декабристов. Насмотрелись всего, что там было в Европе, понадобилось 10 лет, чтобы это осмыслить, и они стали действительно вот этим социальным двигателем. Другое дело, что двигатель сработал неудачно. Думали, что вперед, а получилось, что наступила николаевская реакция и всё пошло как-то в обратную сторону. 

Сказать, что этого совсем не бывает, наверное, неправда. Это как говорить о том, что там после вьетнамской, корейской или Второй мировой войны американские солдаты приходили и ничего не могли сделать. Наверняка можно найти огромное количество примеров, когда появлялись и крупные, и средние, и мелкие предприниматели среди них. Но ведь нужно хорошо понимать, что, будучи социально активным, даже безотносительно к войне, — это не означает, что ты можешь стать хорошим предпринимателем, потому что ты можешь быть абсолютно социально пассивным или абсолютно социально противным и абсолютно неприемлемым в обществе человеком, но при этом быть гениальным предпринимателем. Илон Маск не очень приятный в общении человек и позволяет себе всякие странности, и он часто вызывает критику в отношении своего социального поведения, но при этом нельзя отрицать того, что он является технологическим или бизнес-лидером современного мира.

Мне кажется, что у Белоусова в мозгах путаница. Понятно, откуда этот тезис происходит — его Путин озвучивает постоянно. У него участники СВО — это наша новая элита, и им нужно давать продвижение и так далее. Мне кажется, это отзвуки того, что власть все-таки думает о том, что делать с этими людьми. Когда закончится война и 300–400 тысяч человек вернутся с фронта, которые ничего, кроме как убивать, не умеют. Если посмотреть на фразу Белоусова, им нужны рабочие места с высокой зарплатой и с социальным статусом. Где такие найдешь? Кто же их будет создавать? Иначе будет социальный кризис. Мне кажется, что вторая часть фразы Белоусова в этом отношении очень правильная и очень примечательная. Люди, которые получают за убийство 250 тысяч рублей в месяц, а потом они придут на гражданку и будут получать 70 тысяч рублей в месяц, — мне кажется, что их социальная активность проявится в том, что они найдут себе автомат и пойдут убивать и грабить. И к этому нужно быть готовым. Это обязательно случится. Как правило, все-таки на войну идут люди, которые не смогли добиться никаких успехов в гражданской жизни с точки зрения высокой зарплаты, с точки зрения продвижения по иерархической лестнице. Я не могу поверить, что какой-нибудь высококвалифицированный сварщик, который в той же самой судостроительной компании, про которую мы говорили сегодня, зарабатывает 500–700 тысяч рублей в месяц, а может быть, даже и миллион, что он плюнет на свою зарплату и скажет: «Пойду-ка воевать. За 250 тысяч пойду выполнять долг перед Родиной».

Я бы очень скептически смотрел, конечно, на этот тезис. Это то, что Кремль считает правильным озвучивать. Выступление Дмитрия Белоусова было публичным, и ему было позволено выложить эту презентацию в общественный доступ, поэтому там не может быть ничего, что бы противоречило генеральной линии партии. В этом отношении проблема обозначена абсолютно правильно, но я бы не стал всерьез обращать внимание на те рецепты, которые предлагает Дмитрий Белоусов. В конце концов, он точно совершенно не специалист по социальной адаптации ветеранов войны.

Екатерина Мереминская: С другой стороны, мы можем быть ему благодарны за то, что он не говорит: «Не останавливайте войну, иначе будет катастрофа», — а пытается сказать, что даже если будет какой-то спад, то вот так можно выйти. Может быть, не совсем реалистичные некоторые из его предложений, но в целом настрой человеколюбивый.

Но опять мы не можем отойти далеко от войны, потому что следующая новость о том, что российское правительство готовится разрешить частным российским компаниям закупать средства противовоздушной обороны. Об этом со ссылкой на источники в Минобороны написал РБК. О том, что частным компаниям крупным тоже нужно защищать свои активы при помощи ПВО, говорил будущий бизнес-омбудсмен Александр Шохин. Почему такая информационная волна вокруг этого? Значит ли это, что российская армия и Минобороны расписываются в том, что они не справляются с защитой собственных критически важных объектов?

Сергей Алексашенко: Я бы сказал, что российская армия справляется с задачей защиты собственных критически важных объектов. И даже справляется с защитой критически важного объекта под названием город Москва. Если вы посмотрите на карту расположения средств ПВО вокруг Москвы, то вы поймете, что она закрыта практически полностью, и там редкий дрон долетит до Москвы, не будучи сбитым. Если и долетит, то врезается в проходную Московского НПЗ, а не в более ценный промышленный объект. Российская система ПВО защищает то, что ей приказывают. Количество промышленных объектов, которые, оказывается, важные и значимые, превышает количество гражданских. И, конечно, российская армия к этому не готовилась. 

Защищать нефтеперерабатывающие заводы, склады горюче-смазочных материалов, нефтеналивные порты, химические предприятия и так далее — армия к этому не готовилась, и такой задачи никто не ставил. И, судя по всему, на это у Министерства обороны нет денег. Поскольку бизнесмены делают предъяву и говорят: «Ребят, мы налоги платим, контрактников для вас набираем, в кремлевскую кубышку повышенные налоги платим, а вы нас не защищаете». Видимо, диалог был в обе стороны, и не случайно Александр Шохин, руководитель РСПП и будущий бизнес-омбудсмен, сказал: «Приняли тезис, что спасение утопающих дело рук самих утопающих». Но поскольку основная угроза промышленным объектам лежит со стороны украинских дронов, а с ними можно бороться пулеметами, то выясняется, что у российской армии с пулеметами всё в порядке. Если закон разрешит и если пишут, что промышленные предприятия могут покупать пулеметы, то это значит, что нет проблем с производством пулеметов, со складами, на которых пулеметы лежат. Есть проблема с людьми, которые будут из пулеметов стрелять, и с зарплатами, и с их снабжением. Это говорит о том, что у российской армии есть ограничения по бюджету, есть ограничения по численности армии, но нет проблем с количеством пулеметов.

Я бы сказал, что именно в этом российская армия расписалась — для защиты всех крупных промышленных объектов, на которые идут атаки украинских дронов, у нее нет людей и у нее нет денег. Можно считать, что это признание этого. Как это очень часто бывает, российские власти ищут противодействие. Мы не знаем, как это будет работать и сколько пулеметов крупнокалиберных продадут промышленным предприятиям. Мы не знаем, все ли дойдут до предприятий или какие-то там будут проданы налево, и не будут ли применяться где-то еще, но, по крайней мере, понятно направление мысли — спасение утопающих дело рук самих утопающих. Есть деньги, есть люди. Поставите дворников или шахтеров, и они будут в ночную смену стрелять по дронам.

Екатерина Мереминская: Из формулировки «разрешила приобретать» можно сделать вывод, что до этого было запрещено, видимо, в частные руки или в корпоративные продавать вот это вооружение. Видимо, оно может нанести урон и поэтому оно опасное. Получится, что у каждого олигарха будет такая своя частная армия, довольно сильно вооруженная вот этими пулеметами и артиллерийскими установками. Нет ли здесь каких-то еще дополнительных рисков?

Сергей Алексашенко: Вы абсолютно правильно говорите о том, что это большой скачок с точки зрения распространения оружия в гражданской жизни в России. В России на самом деле очень жесткое законодательство в отношении оружия. Нарезное оружие нельзя, регистрация и прочее. Свобода покупки оружия, как в Америке, отсутствует. Даже в том, что касается деятельности частных охранных предприятий, — там очень жесткие ограничения. Пистолет можно, а автомат уже нельзя. Винтовку можно, но автоматическую винтовку уже нельзя. И лет 10 назад Сечин и Миллер как-то выступали за то, чтобы вооружать ЧОПы более автоматическим оружием. Сказали, что это не нужно и что это невозможно.

Поэтому да, вы правы. Это сильно качественный скачок. Сколько таких предприятий или сколько таких бизнесменов, которые получат право на покупку серьезного автоматического оружия, мы пока не знаем. Поэтому да, будем надеяться, что все-таки за пределами борьбы с дронами это оружие не будет применяться.

Екатерина Мереминская: В Чечне у нас есть какие-то крупные компании, которые могут претендовать на это?

Сергей Алексашенко: А им не надо, у них всё есть. В Чечне с оружием как раз всё в порядке. Еще в 1991–1992 году Чечня получила контроль над складами советской армии. И по соглашению, по-моему, 1992 года было принято решение разделить арсеналы пополам. То есть, 50% военных арсеналов вывезла российская армия, а 50% осталось чеченцам. Поэтому у них как раз с этими пулеметами, с танками всё в порядке. Они ничего покупать не будут, у них всё есть.

Екатерина Мереминская: Хочется разбавить наш сегодняшний выпуск чем-нибудь светлым, приятным, радостным. Откроется и закроется «Петербургский международный экономический форум». Он теперь больше экономический, чем международный. Тем не менее, нас продолжают радовать обсуждения цен разных вечеринок и форматов мероприятий. 

Такие новости — организаторы предлагают сопровождение в пакете. Можно еще купить сопровождающего за 150 тысяч рублей за сутки, и он будет помогать организовывать встречи, ориентироваться на месте, следить за расписанием. Это то, что сделать мог бы любой искусственный интеллектуальный помощник, и это будет делать живой человек. Напомню, это средняя зарплата месячная в России будет делаться за сутки. Можно, например, ездить не на собственном автомобиле, а арендовать автомобиль. И самое дорогое предложение — это Mercedes Maybach с водителем. Стоимость аренды не такая большая, как у частного помощника — всего 43 тысячи рублей в час. Но фишка в том, что нельзя арендовать меньше чем на сутки, а это уже получается 1,8 млн рублей. Почему они на Aurus-то не ездят? Почему самая премиальная категория — это Mercedes Maybach?

Сергей Алексашенко: Давайте я начну, наверное, с помощника. Опять попробую все-таки иронию перевести в некий смысл. Вы директор какого-нибудь предприятия на Урале, не говоря уже о Новосибирске, Владивостоке, Комсомольске-на-Амуре, и летите в город для вас далекий, незнакомый, вы там ничего не знаете. Там всякие вечеринки, там рестораны. Вам нужно, чтобы кто-то вам действительно организовывал этот график. Искусственный интеллект сегодня вам в этом деле не поможет. И у вас выбор — либо вы везете с собой своего помощника и платите ему за самолет, платите ему за гостиницу, за питание, а в результате он там какие-то косяки даже совершает, потому что для него тоже город незнакомый. Или вы нанимаете кого-то на месте, и он вам всё делает в одном пакете. Хотите эскортниц? Хотите культурную программу? Хотите вечеринку в Царском Селе? Хотите левым путем билет в зал на время выступления Путина? Он вам всё делает. И вы думаете: «Слушай, ну нафига мне этот геморрой? Пусть он этим занимается». Есть какой-то смысл в этом, когда вы летите в абсолютно незнакомую ситуацию и хотите, чтобы у вас всё было хорошо и гладко, а не с косяками и с проблемами.

Что касается Aurus и Maybach, то ситуация достаточно понятная. Почему-то Aurus не пользуются спросом. Если в прошлом году их удалось произвести аж целых 170 штук во всех модификациях, то в этом году на три месяца производство было закрыто якобы в целях модернизации. И годовой план по производству составляет 60 штук, то есть практически в три раза меньше. А когда читаешь комментарии компании о том, почему план производства снижается, то выясняется, что складские запасы переполнены. Вот те сто семьдесят Aurus, которые были в прошлом году произведены, их продать не удалось. Дальше мы читаем учебник экономики — если продукция произведена, но ее никто не хочет покупать, то, видимо, соотношение спроса, предложения и цены как-то выходит за рамки нормального рынка. И выясняется, наверное, что с Maybach в Питере всё хорошо. Их и Mercedes S-класса в Питере тоже много и обслуживать их практически не надо. Вероятность того, что во время форума он где-то сломается и перекроет Невский проспект, по которому в этот момент будет ехать Путин, практически нулевая. А с Aurus всё плохо. Экономика плохая, их мало. Поверить в то, что их кто-то покупал в целях сдачи в аренду? Ну, на время питерского форума, наверное, их еще можно сдать в аренду теоретически. А что делать оставшиеся там 364 дня в году? Непонятно, кому он нафиг нужен и кто его будет арендовать в Питере. А вот с Maybach всё в порядке, они находят спрос и особых жалоб от пользователей не получается. Зачем искать хорошее, если у тебя есть прекрасное?

Екатерина Мереминская: На этом афоризме я предлагаю закончить сегодняшнюю программу. Сергей, спасибо вам большое. Уважаемые зрители, не забудьте написать нам комментарии, поставьте лайки, почаще заглядывайте на портал The Insider. Читайте экономические статьи и расшифровку нашего с Сергеем разговора. До встречи через неделю.

Сергей Алексашенко: Спасибо большое за беседу. До свидания и до следующей встречи.