«Довольно дисциплинированные работники». Как ФСИН заменяет колонии центрами принудительного труда и делает на этом деньги

Российский закон не относит принудительные работы к лишению свободы, а содержащихся в исправительных центрах не включают в статистику заключенных. Но человек, получивший соответствующий приговор, живет в закрытом учреждении ФСИН. Он обязан работать там, куда его направит администрация, и не может свободно покидать территорию исправительного центра.

«Ты можешь сидеть там — и год никуда не выходить», — рассказывает в интервью The Insider бывшая осужденная Ольга (имя изменено по соображениям безопасности). Она побывала в исправительных центрах в Пермском крае, Волгоградской и Московской областях. 

По ее словам, после колонии исправительный центр действительно может казаться «практически домом»: там можно носить свою одежду, пользоваться телефоном, читать новости в интернете и каждый день общаться с близкими в мессенджерах. Но это сравнение работает только для тех, кто уже побывал в колонии, где заключенные обязаны носить форму единого образца, общение с близкими обычно происходит посредством писем, а телефоны запрещены.

Для человека, отправленного в исправительный центр со свободы, всё выглядит иначе: жизнь по распорядку ФСИН, выход за пределы центра — только с разрешения, принуждение к сверхурочной работе и полная зависимость от воли администрации. «Люди, которые попадали в УФИЦ именно из дома, были в некотором шоке», — вспоминает Ольга.

«Я не понимаю, в чем суть исправления. В том, что человеку делают плохо? Исправление <в понимании силовиков — The Insider> базируется на страхе. Они считают, что чем больше закошмарят человека, тем меньше у него будет желания преступать закон. Но чаще всего люди туда возвращаются», — вспоминал свой опыт пребывания в УФИЦ в московском Зеленограде художник Григорий Мумриков. Его обвинили в соучастии в подготовке антивоенной акции во время Парада Победы 9 мая 2022 года.

Особенно жесткой, по словам Ольги, становится модель, когда исправительный центр создают прямо при производстве: общежитие находится рядом с цехом или в том же здании, работодатель и администрация действуют заодно, а вся жизнь замыкается между кроватью и рабочим местом. Именно такую модель теперь предлагает тиражировать ФСИН — быстровозводимые исправительные центры, которые можно строить рядом с предприятиями.

«ФСИН представила на ПМЮФ модель исправительного центра со спортплощадкой и сквером. Проект как рекомендацию направили в регионы», — писал в конце июня ТАСС. На фотографиях ведомства макет действительно выглядит не как тюрьма, а как аккуратное рабочее общежитие: длинное двухэтажное модульное здание, газоны, кусты, фонари, отдельная спортивная площадка, прогулочная зона со скамейками.

В новости ТАСС перечислялись и другие элементы проекта: автомобильная парковка, дизельная электростанция, трансформаторная подстанция и отдельный дворик для прогулок нарушителей режима. Но уже из самой презентации следовало, что самая привлекательная часть картинки — сквер и спортплощадка — вовсе не обязательна. Представитель ФСИН уточнял, что это лишь «факультативные объекты».

То есть в регионы отправили не проект центра со сквером, а типовое решение для быстрого размещения людей, приговоренных к принудительным работам. На сайте ФСИН это описывается еще откровеннее: такие учреждения можно быстро возводить «на любых предприятиях», а использовать проект могут представители крупного и среднего бизнеса, заинтересованные в создании на своих объектах общежитий для осужденных.

Именно эта деталь, по словам Ольги, принципиальна. Она отбывала наказание и в УФИЦ, откуда нужно было идти на работу по улице, и в центре, где общежитие фактически находилось на производственной площадке.

«Если это УФИЦ с замкнутой системой, то работодатель действует в очень плотной связке с ФСИН. Никуда никто от него не денется. ФСИН играет так, как нужно работодателю», — объясняет Ольга.

В такой модели человек не просто живет рядом с работой — она становится продолжением режима. «Условия были всегда более лояльные там, где работодатель не сидел в одном здании с общежитием. А где ты живешь прямо в цехе, прямо на производстве, там как раз самая жесть и была», — вспоминает Ольга.

По ее словам, в одном из таких центров в Московской области помещение напоминало ангар или гараж: внизу находился цех, нормальной вентиляции не было — было душно, грязно, водились крысы и тараканы. «Это просто узаконенное рабство, — говорит Ольга. — Они заставляют работать, а в УФИЦ для этого используют все инструменты давления и наказания, — чтобы люди работали и не жаловались».

Принудительные работы как новый вид уголовного наказания начали применять с 1 января 2017 года. Тогда ФСИН открыла первые четыре исправительных центра и семь участков при колониях общей вместимостью менее 900 человек. Первые осужденные прибыли туда в марте того же года. За несколько лет небольшая сеть учреждений, которую тогда только обкатывали как альтернативу колониям, превратилась в отдельную растущую ветвь уголовно-исполнительной системы.

К концу 2025 года, по словам директора ФСИН Аркадия Гостева, в России было создано 400 исправительных центров и участков, функционирующих как исправительные центры, с возможностью размещения 50 тысяч человек. Фактически в них находились более 30 тысяч осужденных.

На фоне общего сокращения тюремного населения эти цифры выглядят особенно заметно. В мае 2026 года Гостев сообщил, что с конца 2021 года число людей в местах лишения свободы сократилось с 465 тысяч до 282 тысяч. Из них около 85 тысяч содержались в СИЗО и ПФРСИ. То есть в колониях и тюрьмах оставалось примерно 197 тысяч человек.

Исправительные центры не объясняют это падение: главной причиной сокращения населения колоний стала война и вербовка заключенных — сначала в ЧВК Вагнера, затем в Минобороны. Сама ФСИН в мае впервые признала, что на сокращение численности заключенных влияет «работа по подбору контрактников» в вооруженные силы.

Но параллельно с этим ведомство расширяет ту часть системы, которая формально не относится к местам лишения свободы и упор в которой сделан не на изоляцию, а на трудовую эксплуатацию осужденных. Более 30 тысяч фактически находящихся в исправцентрах — это уже около 15% от нынешнего числа содержащихся в колониях и тюрьмах. А созданная вместимость таких центров — 50 тысяч мест — сопоставима примерно с четвертью этого населения.

Вместе с тем и на законодательном уровне расширяются возможности для пополнения исправительных центров. С 2026 года принудительные работы могут назначаться как самостоятельное наказание, без предварительного приговора, связанного с лишением свободы. Одновременно санкции десятков статей Уголовного кодекса дополнили этим видом наказания.

В Уголовно-исполнительном кодексе исправительные центры описаны как специальные учреждения для осужденных к принудительным работам. Они могут существовать отдельно — как участки при колониях или прямо на базе предприятий, использующих труд осужденных. Внутри таких центров действуют правила внутреннего распорядка, а сами осужденные находятся под надзором.

В исправительных центрах человеку разрешены деньги, обычная одежда, телефон, интернет, собственные вещи. При этом осужденный должен постоянно находиться на территории исправительного центра, не покидать его без разрешения администрации, постоянно носить удостоверение, выполнять правила внутреннего распорядка и бесплатно участвовать в работах по благоустройству — до двух часов в неделю. Его самого и помещение, где он живет, могут обыскивать, а вещи — досматривать. По сути, это такое же закрытое учреждение, как и колония, только с более мягким режимом внутри.

Слово «общежитие», которое используют для обозначения жилого помещения в исправцентрах, мало говорит о реальных условиях. В УИК точно так же называются помещения, где живут осужденные в колониях общего, строгого и особого режимов. Но на практике обычно это не отдельные комнаты на несколько человек, а здание, разделенное на большие секции. В каждой из них живет по несколько десятков человек. Даже на макете, который ФСИН показала на ПМЮФ, внутри модульного здания видна большая комната с рядами кроватей. Это скорее спальня казарменного типа, чем обычное общежитие.

Ольга говорит, что в разных регионах режим мог сильно отличаться: где-то администрация смотрела на правила «сквозь пальцы», где-то, наоборот, использовала их как инструмент давления. Но сам распорядок, по ее словам, был похож на тот, что организован в колониях. А в тех исправцентрах, где всё «не очень хорошо работает», выглядел как «день сурка»: «Подъем, завтрак, идем на работу, в обед немножечко едим на работе, потом часиков в 8–9 приходим с работы, моемся, что-то перекусываем и спать. И так, в принципе, каждый день».

Выход за пределы центра тоже зависел не от желания человека, а от решения администрации. В одних УФИЦ, рассказывает Ольга, по выходным можно было выйти в город на несколько часов. В других люди месяцами почти не покидали территорию: 

«Если нет проблем, если работодатель не говорит, что они плохо работают, то всё нормально происходит. Если кто-то начинает, допустим, жалобы писать на работодателя, то администрация в первую очередь ограничивает выходы».

Похожими впечатлениями делился и Григорий Мумриков, отбывавший принудительные работы в Зеленограде. По сравнению с СИЗО УФИЦ казался ему «большим счастьем», но всё равно художник оставался в неволе: с вечера до утра находился в исправцентре, а с утра до вечера трудился разнорабочим в санатории ФСИН «Аксаково». Свободные пару часов после работы Мумриков тратил на прогулки вокруг озера: «Мог просто сидеть на лавке, лишь бы не находиться на этой территории <исправительного центра — The Insider>». 

Это было возможно, потому что осужденные работали за пределами УФИЦ и добирались до «Аксаково» и обратно самостоятельно. Но к восьми вечера Мумриков обязан был вернуться на вечернюю проверку в исправцентр.

По закону приговоренные к принудительным работам обязаны работать там, куда их направит администрация исправительного центра. Формально труд должен регулироваться трудовым законодательством, но ключевого права свободного работника — отказаться от конкретной работы и уйти к другому работодателю — у осужденного нет.

В некоторых ИЦ, говорит Ольга, выбор всё же существовал: администрация могла предложить двух-трех работодателей, а человек выбирал, куда ему идти, с учетом навыков и состояния здоровья. Но так было не везде. В УФИЦ в городе Ленинске Волгоградской области, где она находилась зимой 2023–2024 годов, работодатель был один — производство консервированной продукции.

«Отказаться от работы ты не можешь, потому что это считается злостным нарушением», — рассказывает Ольга.

По ее словам, люди работали по 10–12 часов, выходные могли превращаться в рабочие дни. Если же начинались проверки, работодатель показывал нормальный график:

«Работодатели делали хороший график, делали вид, что никого не заставляли выходить в выходные дни, рабочий день был таким, как нужно. Соответственно, как только проверки уезжают, всё возвращается на круги своя: и удлиненный рабочий день, и работа в выходные в приказном порядке».

По ее словам, приказ о работе в выходные обычно шел не от ФСИН напрямую, а от производства. Бригадир собирал осужденных, следил, чтобы ни у кого не было телефонов и никто не записал разговор, а затем объявлял новый график: «Работаем в выходные, работаем до стольких-то. А кто пожалуется, тому же будет хуже».

Это и делает положение осужденного в ИЦ принципиально отличным от положения обычного работника. В исправцентре требование работодателя почти автоматически превращается в требование ФСИН: администрация начинает давить, а жалобы или отказ работать могут обернуться взысканиями.

«Инспекторы работают в связке с работодателем. То есть они одна единая система», — объясняет Ольга. По ее словам, если человек отказывается работать за копейки или жалуется на условия, администрация может начать «ловить на мелочах», чтобы найти повод для взыскания. А их накопление означает риск перевода в колонию.

Похожие жалобы звучали и в других регионах. В Зеленограде осужденные исправительного центра рассказывали, что работают без нормального графика, сталкиваются с переработками и угрозами ужесточить условия пребывания, если они напоминают о своих правах. «От нелегалов на стройке мы отличаемся только тем, что мы русские», — говорили они.

Бывший заключенный Константин, отбывавший наказание в Кабардино-Балкарии, рассказывал «Черте», что его отправили на сортировку бытовых отходов: по 8 часов на жаре на сельской свалке, где в том числе шкуры убитых коров и баранов, ужасный запах, очень много насекомых — и нет возможности отказаться от этой работы.

Другой собеседник издания — из Воронежской области — работал на агрокомплексе по выращиванию шампиньонов и говорил, что обычные наемные сотрудники получали значительно больше, чем осужденные из исправцентра.

Эти примеры не означают, что в каждом исправцентре людей заставляют работать сверхурочно или отправляют на самые тяжелые работы. Сами бывшие осужденные рассказывают и про ИЦ с адекватными условиями труда и нормальным графиком. Но во всех случаях человек не может уволиться, если условия его не устраивают.

Официально труд в исправительных центрах оплачивается: из зарплаты осужденного по приговору удерживают от 5 до 20% в доход государства, а остальными деньгами он может распоряжаться свободно. Но в отличие от колонии, где заключенных должны кормить и выдавать им форменную одежду, в ИЦ человек почти полностью находится на самообеспечении.

Осужденным предоставляют спальное место и постельные принадлежности. Еду, одежду, обувь, средства гигиены, лекарства и другие бытовые вещи они обычно покупают сами. Кроме того, они ежемесячно возмещают исправительному центру расходы за коммунально-бытовые услуги.

В Ленинске Волгоградской области, по словам Ольги, из зарплаты дополнительно удерживали около 3–4 тысяч рублей за коммунальные услуги. После всех вычетов у осужденных оставалось около 9–10 тысяч рублей. «При этом стоит учесть, что это не колония: тебе нужно одеваться и что-то есть, потому что не во всех УФИЦ предусмотрено питание», — рассказывает она.

Формально, если у осужденного нет денег, исправительный центр должен обеспечить его питанием, одеждой и обувью за счет бюджета. Но на практике, говорит Ольга, добиться этого бывает сложно: «Подходишь к руководству, говоришь: мне нечего есть, вы мне должны питание. А они: ну, где я его возьму? Вы же видите, что кухни нет». Такая ситуация, по ее словам, была, например, в ИЦ в Московской области.

При этом Ольга в разговоре с The Insider подчеркивает: низкая зарплата — не обязательное свойство исправцентров. В Пермском крае, где она работала на частной швейной фабрике, условия были другими. По ее словам, предприятие было организовано нормально, а зарплаты у осужденных могли быть сопоставимы с обычными заработками на воле.

Сама Ольга получала около 40–50 тысяч рублей. Женщины, которые хорошо шили, зарабатывали больше: у некоторых, по ее словам, выходило 80–100 тысяч рублей уже после основных вычетов. «Это было достаточно хорошее место», — говорит она.

Именно этот контраст показывает, что проблема исправцентров не сводится к тому, что там всегда платят копейки. При нормальном работодателе осужденные могут трудиться там и зарабатывать на уровне, приближенном к свободе. Но если работодатель недобросовестный, человек оказывается в ловушке и вынужден существовать на деньги меньше прожиточного минимума.

Согласно УИК, нарушением для отбывающих принудительные работы считается не только административное правонарушение, но и нарушение трудовой дисциплины или правил проживания в исправительном центре. За это администрация может объявить выговор или поместить человека в специальное помещение на срок до 15 суток.

Помещение для нарушителей — это внутренний изолятор исправцентра, функционирующий по той же логике, что и ШИЗО в колонии: человека отделяют от остальных и лишают большинства прав. По словам Ольги, в одном из УФИЦ она видела такое помещение: отдельная запираемая комната, минимум вещей, запрет на телефон. «Не так страшно, как в колонии, но смысл тот же — изолировать и показать, что с тобой могут сделать», — объясняет Ольга.

Отдельно закон выделяет «злостные нарушения». Среди них — отказ от работы, неповиновение администрации, участие в забастовке или групповом неповиновении, хранение запрещенных предметов, самовольный уход с территории центра или возвращение с опозданием более чем на сутки. Если человека признают злостным нарушителем (за одно такое нарушение или за три обычных нарушения в течение года), начальник исправительного центра направляет в суд представление о переводе его в колонию.

На практике, говорит Ольга, эти правила становятся способом управления. Администрация может долго закрывать глаза на мелкие нарушения, а потом использовать их против тех, кто жалуется на работодателя или отказывается работать в плохих условиях. «Они могут очень долго лояльно к тебе относиться, но если ты начинаешь требовать свои права, то тебя начинают ловить на всем», — говорит она.

Так бытовая мелочь становится частью цепочки, которая может закончиться помещением для нарушителей или попыткой отправить человека обратно в колонию.

«Для тех, кто пришел из колонии, это главный страх, — объясняет Ольга. — Тебе говорят: не хочешь работать — поедешь обратно».

В публичных сообщениях ФСИН исправительные центры описываются как более гуманная альтернатива колониям: человек не изолирован полностью от общества: работает, получает зарплату, может пользоваться телефоном и постепенно возвращаться к обычной жизни. В пояснительной записке к закону о расширении применения принудительных работ его авторы писали, что такое наказание позволяет осужденным сохранять социальные связи, восстанавливать трудовые навыки и возмещать ущерб потерпевшим.

Но у этой гуманизации есть и экономическая сторона. Согласно УИК, участки исправительных центров могут создаваться прямо на базе предприятий, использующих труд осужденных. Типовой договор между исправцентром и предприятием описывает эту связку как готовую производственную схему: исправительный центр направляет осужденных, а организация обязуется трудоустроить их на своем объекте, обеспечить рабочие места и сообщать администрации о нарушениях трудовой дисциплины.

Для бизнеса это означает доступ к работникам, которых трудно потерять. Осужденный не может просто уволиться и уйти к другому работодателю. Именно это ФСИН фактически называет преимуществом. Представитель ведомства объяснял ТАСС, что коммерческие структуры заинтересованы в создании таких участков, потому что осужденные к принудительным работам — «довольно дисциплинированные работники»:

«Они заинтересованы в качественном выполнении своей работы, так как в случае нарушения трудовой дисциплины либо порядка и условий отбывания наказания есть риски замены наказания на более строгое — лишение свободы».

Государство дополнительно стимулирует бизнес участвовать в этой схеме. С 2026 года организации освобождаются от налога на имущество в отношении помещений, территорий или других объектов недвижимости, которые они бесплатно предоставляют для размещения ИЦ.

Для ФСИН такая модель тоже удобна. Ведомству не нужно строить классическую колонию: часть инфраструктуры создает или предоставляет бизнес, сами осужденные работают, получают зарплату и по большей части содержат себя сами — покупают еду, одежду, лекарства, оплачивают коммунально-бытовые услуги. Из их зарплаты, кроме того, удерживают от 5 до 20% в доход государства. На фоне пустеющих и закрывающихся колоний это дает ФСИН новую и весьма перспективную сферу контроля.

В итоге бизнес получает работников, дисциплина которых подкреплена ФСИН, а ведомство — инфраструктуру и «контингент», значительную часть обеспечения которого можно переложить на самих осужденных. Одновременно для ФСИН и государства в целом — это наказание, которое можно представлять как гуманизацию и ресоциализацию осужденных.

Для российской системы наказаний сама идея исправления через труд не нова. В советское время она была отражена даже в названиях учреждений: лагеря и колонии назывались исправительно-трудовыми. Исправительно-трудовой кодекс РСФСР прямо говорил, что наказание должно не только быть карой, но и «исправлять и перевоспитывать» осужденных «в духе честного отношения к труду».

В сталинской системе эта логика достигла предела: ГУЛАГ был не только системой изоляции и террора, но и огромным хозяйственным механизмом. Заключенные строили каналы, железные дороги, промышленные объекты и целые города. Но прямое сравнение современных исправцентров с ГУЛАГом было бы неточным: масштаб, условия и степень насилия несопоставимы. 

Но в одном отношении исправцентры возвращают старую трудовую логику наказания. В постсоветской системе труд заключенных в колониях сохранился, но он встроен в дорогостоящую систему изоляции и контроля и часто неэффективен. Исправцентр лишен этих недостатков: надзор максимально облегчен, а эффективность труда стимулируется самой системой.

Государству не нужно полностью изолировать человека, чтобы контролировать его. Достаточно связать место проживания, работу, зарплату и угрозу перевода в колонию в одну систему. Именно поэтому исправцентры выглядят не как отказ от советской трудовой традиции, а как ее обновленная версия — без бараков ГУЛАГа, но с той же базовой идеей: осужденный должен не просто отбывать срок, а работать на благо государства — а теперь и бизнеса.

Исправительные центры могут быть лучше колоний в плане условий содержания, но это всё еще лишение свободы, что бы ни утверждалось на бумаге. В то же время возможностей для эксплуатации труда заключенных здесь еще больше, чем в колониях, а ФСИН прямо называет осужденных к принудительным работам удобным трудовым ресурсом.

Война вымывает заключенных из колоний, десятки учреждений закрылись. Это могло бы привести к потере аппаратного веса ФСИН, сокращению штата и бюджетного финансирования. Но, кажется, руководство ведомства нашло эффектный и эффективный выход из этой ситуации — теперь можно рапортовать об увеличении числа учреждений для более гуманного наказания, привлечении к труду 99% осужденных и высокой заинтересованности бизнеса.